Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Янтарный город на севере

...где воздух пахнет корицей и тмином, и ещё чем-то странным, чего я никогда не могу разгадать (ревень, цидония? белый шоколад?). По улицам здесь бродят чайки, важные до ужаса, и ходят люди с прозрачными ресницами. Когда жители этого города ложатся спать, им снятся пенистые волны и сосны на песчаном берегу, поэтому глаза у них, когда проснутся, будут цвета холодного балтийского моря. Если бы Рига была человеком, она была бы рыжей, рыжей девочкой, страшно красивой и страшно недолюблённой; в её лоскутных карманах скрывались бы ножи и книжки, а в волосах горели желтые гирляндовые огоньки.

Когда духи места возращаются в Ригу, им порой приходится ходить человеческими путями. Это непросто даже для таких как мы, не то что для волшебных существ, не привыкших к невзгодам, поэтому духи иногда ошибаются, выдают себя случайными фразами, как та пожилая пара неделю назад в аэропорту.
«К чудесам я привыкла», - говорит своёму спутника женщина, когда автобус подъезжает к самолёту. – «К настоящим, обычным чудесам – привыкла, как и все мы. Но того, как эта груда металла летает... Этого я понять не могу».

В самом центре Старого Города старик играет на шарманке. Если подойти к нему, кинуть в шапку монетку и заглянуть в глаза, окажется, что он уже минуту как перестал играть и смотрит на тебя с диким удивлением: ты кто такая? ты меня заметила? Такого не может быть, меня никто не замечает - уже тысячи, тысячи лет.

Когда я в Риге, я замечаю всё: надпись на стене «будь добрее к людям», и страшную апокалиптичную тишину, и бумажные звезды, развешенные в узком каменном переулке. Говорят, первая любовь никогда не перестаёт – так и есть, не перестаёт, не заканчивается. Каждый раз, когда уезжаю, когда машина пересекает мост, я оборачиваюсь, смотрю и стараюсь сохранить в памяти тот свет.

Весь твой вечный янтарный свет.

Какой вы город

Они определяют себя по стране рождения, языку звучания, образу мышления, знаку зодиака, звезде заката над своей головой.
Мы определяем себя по их городам, потому что это самая точная, самая быстрая дорога обратно домой. По крайней мере, для нас.
Если вы – город Стамбул, вам не искать и не найти покоя. Вы звучите множеством голосов, отзываетесь множеством имен, вы никогда не молчите, не выносите одиночества. Одиночество, уединение, тишина – не Истанбул, не Стамбул, не Константинополь, а значит, и не вы. Здесь левый берег города читает правому стихи о любви, пока правый поёт ему песни голосом муэдзина - так говорят друг с другом две половинки вашего собственного сердца, пока вы молчите, мечтаете и куда-то летите; говорят нежно, протяжно, мучительно, но всегда, всегда, не умолкая.
Если вы – город Стамбул, вы знаете здесь каждую кошку, каждого пса. У псов в Стамбуле есть сердце, но нет имен, а вот имена местных котов и кошек вы знали ещё до того, как соткались из воздуха, вышли из воды, шагнули из пламени и оказались здесь, с нами. Вы носите на себе их имена, как ожерелье на шее, держите имена в руках, как янтарные четки, чтобы взять и перебрать пальцами, когда придёт, наконец, время замедляться: одно за другим, одно за другим.
Если вы – город Стамбул, вы видите джиннов везде, куда не повернётесь. Потому что они здесь и вправду - ну просто везде. Джинны ходят ногами среди людей, джинны возят на такси туристов, джинны жарят рыбу на берегу Босфора и предлагают случайным счастливчикам свой нежный, тягучий как мёд лукум. Иногда они принимают вас за одного из них и тогда с ними довольно легко подружиться, но порой вы замечаете, что джинны идут по шагам человека, чтобы отобрать у него лучшие годы жизни, или везут людей туда, куда людям попадать не велено, или тянут кого-то наивного вглубь гулкого, липкого кошмара, откуда пойти ещё выберись без нужной сноровки. Тогда вы выходите, – из тени или просто совсем ниоткуда, - тянете их за широкий рукав с шепотом мерхаба и смотрите своими чистыми глазами в их узкие рубиновые глаза.
Что вы видите там, в глазах ваших джиннов, я расскажу когда-нибудь потом.

Если вы – город Кёльн, то вам нет дела до духов юга (хотя их, скажем прямо, немало у вас живет). Вы слишком заняты тем, чтобы бежать наперегонки с поездами, шутить шутки с мостами и хранить в своём сердце, как мириады сокровищ, имена влюблённых, оставивших на мостах висячие замки. Ведь у вас огромное, мягкое, плюшевое сердце, способное вобрать в себя абсолютно всё: и солнце, и радость, и слякоть, и скуку, - и только грустить подолгу не способное, не помнящее зла.
Если вы – город Кёльн, всю жизнь вы чувствуете, как сквозь вас течет река. Широкая, мутная, быстрая, немолодая, она всегда где-то внутри, где-то рядом, готовая подолгу молчать, если вам нужно, или разлиться мягкими волнами, если вам нелегко. Залить тропинки вашего сердца, аллеи вашего сердца, бескрайние долины вашего сердца, - залечить его раны, как никто другой.
К слову, если вы – город Кёльн, вы просто обожаете притворяться кем-то другим. Карнавал, - звените вы колоколом с ноября по февраль, - карнавал! Его начало в одиннадцать часов одиннадцать минут, и пока люди облачаются в солдат и клоунов, эльфов и принцесс, вы пользуетесь шансом и облачаетесь в кого-то из них. В старого пекаря Южном Городе, у которого сегодня вообще-то выходной, в скрипача в Бельгийском Квартале, который вечером слег с температурой, в официанта в «плавучем» рыбном ресторане, где счастливая толпа горланит карнавальные песни, или, скажем, в самого толстого Короля Дураков, который осыпает толпу зевак конфетами из своей красной кареты.
Правда, вы очень любите смотреть на себя глазами одного из них.
Но если вы – город Кёльн, чаще всего вы смотрите на себя глазами своего Собора. Пока вы с Собором - одно, вы так же стары и сказочны, статны и звучны, и, главное, твёрдо убеждены в том, что пока вы есть, и город есть, и люди его, и реки. Вы - его король. Но порой вам просто жутко хочется с кем-то поболтать и тогда вы приводите своих друзей в его готические залы, трещите сорокой, тычете пальцами в сторону витрин: смотри, смотри, вот эти цветные стеклышки – всё человечество, а эти окна – весь христианский мир. Вернее, конечно, вообще весь мир. Без исключений.
Что будет, если витрины Собора однажды разлетятся в пыль, когда-нибудь нам расскажете вы.

Если вы – город Рига, вам выпал редчайший в колоде туз, даже по нашим меркам. К чему слушать лекции про чужие мосты, замки, храмы и реки – у вас всё это есть, плюс рыжие черепичные крыши и чайки над теми крышами. Вы один из тех баловней, кто точно знает, что на свете возможно абсолютно всё, даже то, что ещё ни кем не придумано, а значит, не существует ни в одном из миров. И верно: что может думать о мире тот, кто шагал в мороз по улицам Старого Года и воочию видел, что смерть можно подкупить плиткой белого Лаймовского шоколада?
(ну ладно – плиткой и ещё творожным сырком).
Если вы – город Рига, вам легко общаться с дождями, дружить художниками и колдунами: вы и сами знаете, что разницы особой нет. Приходя в кафе «Черная магия» поболтать с его прекрасной хозяйкой (осторожно принимайте её угощения), вы частенько спускаетесь в скрытый от чужих глаз подвал, подходите к мутному зеркалу, висящему на стене и долго вглядываетесь в его глубину; потом прижимаетесь носом к стеклу и шепчете ласково: свейки!
«Привет».
Если вы – город Рига, вашему свету никогда не гореть напрасно: этот город благодарен любому огню. Что, к слову, много лет назад понял живущий в Риге молодой человек, когда начал петь ей песни о четырех берегах, бумажных фонарях и путеводной звезде своего народа; да, он славно поёт о важном, этот чуднОй человек, всегда улыбается и никогда не стареет, просто потому что не знает как.
Что станет с ним, когда его время закончится, нам не нужно знать: это однажды решит он сам.

Если вы – город Баку, ваше место у моря, в пустыне и у костра. Вы стоите у Каспия, кладёте руку на сердце: вы помните каждого, кто в нём утонул. Лабиринты Черного Города вторят линиям вашей правой ладони, Ичери Шехер дышит в такт с сердцем в вашей груди: город, который внутри. Вы поете ему: на вершине высоких гор, лани замедляют бег, в сердце моём, кусты шипы прорезают.
Если вы – город Баку, ветры любят вас больше, чем любой человек. Они приходят к вам толпами, огромной шумной цветной гурьбой, наперегонки несутся по городу и кричат на все улицы: выходи играть к нам, выходи играть! Где бы вы ни были в тот момент, - на бульваре, в Молоканском Саду или здесь, с нами, – вы всегда зычно кричите в ответ: «Выхожу-да, да!»
Кто-то чуткий видит тогда, как уличный ветер загорается радугой, вспыхивает костром и с гулом рвётся в небо; видит и думает: ну померещилось. Или думает: ну вот, опять фейерверк.
Если вы – город Баку, вам тоже кое-что известно о джиннах. Вы и сам, в общем-то, один из них. Так получилось, просто не вышло иначе: кто-то предложил вам попробовать пахлавы весной в самой середине марта, и вот глаза ваши уже наполнились сладкой патокой, залились жидким изумрудным огнём (цвет Баку – зелёный). Теперь вы и сами знаете, вернее, видите своими глазами, что этого города, на самом деле, нет на свете: он выдуман, он – легенда.
Ничего не бойтесь и помните: так и должно было быть.

..что будет с теми, кто узнал здесь себя, я расскажу сейчас не отходя от места: вас ждёт отдельный обширный курс, специализация. Мы ничего не закончили, всё начали, только-только вошли во вкус. Вы все узнаете здесь себя, просто не все сегодня, не в этом моменте дня. Так пока понятно?

А теперь - вопросы.

(no subject)

Городу Кёльну не хватает солнца.
Он ищёт его за серыми зимними облаками, но не может найти. Не дозваться.

Жители города Кёльна тоже ищут солнце. Каждый день они выходят на улицы – кто-то один, кто-то за компанию, - и начинают идти. Прогулка, meine Damen und Herren, пешая прогулка, здоровый образ жизни, единственное занятие, оставшееся живому человеку во времена тьмы, тоски и чумы. Присоединяйтесь к нам каждый, присоединяйтесь к нам все.

Они идут по набережной Рейна и переходят в леса, которые притворяются парками; они пересекают дубовые рощи и делают вид, что не замечают, как кусты и деревья вокруг становятся всё гуще, все выше, всё живей; они выскальзывают на знакомые городские улочки, опустошенные чумой, и тогда, наконец, позволяют себе отвлечься от аудиокниг и подкастов, звучащих в наушниках. Поднимают взгляд. Они смотрят на низкие пряничные дома, возникающие справа и слева от них, смотрят во все глаза. Солнечно ли тебе, житель? – спрашивает город, ловя их внимательный взгляд. – Солнечно, Кёлле, - беззвучно отвечают жители, сами не зная, что они отвечают, зная только, что каждый взгляд, брошенный на здания, шпили церквей, фонари и пекарни отзывается в них тоской и нежностью. - Солнечно, Кёлле, - беззвучно отвечают жители и продолжают идти.
Они идут ночью, они идут днём. Им кажется, что они идут совсем недолго – час или два, сколько хватит терпения, а в будние дни и вообще так совсем ничего: работа, дела, занятия. Они не знают, что каждый раз передают свою эстафету следующему – тому, кто пойдет после них.
Ты тоже идешь – по снегу, который выпал буквально вчера. Ты не ищешь солнце – оно осталось за океаном, во вчерашнем дне, а жить надо уже сейчас. Но ты видишь людей, семенящих рядом (они улыбаются тебе, стоит поймать их взгляд), и понимаешь, вы играете в одну и ту же игру: найти солнце, найти счастье, найти свет.
Мы сообщники, - говорят люди, - мы - заодно.
Солнечно ли тебе, житель? – спрашивает город с надеждой. Он давно тебя не видел и теперь даже очень рад.
Перед тобой серые воды, белый горизонт, тусклая бесконечность. Ты смотришь на неё с нежностью, как настоящий игрок. Это несложно. Больше всего в мире ты любишь снежный свет.
Солнечно, Кёлле, - отвечаешь ты, чувствуя, как город звенит, довольный.
И продолжаешь идти.

Красивый мой, прекрасный (1)

Эмиль идёт по лесу.
Его несёт шелест, камни, шелест и земля. Эмиль идёт по лесу с закрытыми глазами, вытянув руки в стороны. Эмиль дышит, – макушкой, носом, ртом, ладонями, - пытаясь перенести через тело всё, что можно перенести дыханием, и, пожалуй, ещё немного. Эмиль идёт по лесу - слепой, уязвимый, открытый к удару, - и не помнит уже, как сделал тот самый, первый, самый страшный свой шаг.
Но он помнит другое.

***
Приехал в парк рано – в полдень или в половине первого. Кое-как припарковался, подошел к белой деревянной будке, в которой можно было купить входной билет, заглянул в окошко. Плотному мужчине со светлыми, как лён, глазами, был рад как родному: ну вот, живой человек сидит, я что-то сделал правильно, не совсем дурак!
Смотритель парка при виде нового посетителя тоже сразу просветлел лицом и живо что-то спросил, но Эмиль только головой покачал: английский, русский, хотя бы немецкий? Я не знаю литовского, может быть, пока не знаю, простите, но вот так. Мужчина не смутился и стал на очень сложном русском – было слышно, как редко он на нем говорит, - объяснять про парк, цены и правила поведения (правил нет, ходить можно где угодно, хоть до самой темноты), а потом прервал сам себя на полуслове: «У нас прямо здесь работает художник, познакомить?» - не дожидаясь ответа вышел из будки и пошел в лес по боковой тропе. Эмиль пожал плечами, не заставил себя ждать - зовут, ну, значит, надо идти.

Вышли на небольшую, залитую светом поляну. Эмиль повертел головой: в глаза бросались разбросанные по земле булыжники с выведенными на них незнакомыми красочными иероглифами. Что это, интересно, руны? Похоже на то.
- Я сам частенько сюда прихожу, - сообщил смотритель, проследив за его взглядом. - Помедитировать.
Помедитировать, повторил про себя Эмиль и захотел улыбнуться.
Ещё несколько дней назад он ничего не слышал про парк Европы. Понятия не имел, что совсем недалеко от литовской столицы есть большой лес, который на самом деле – музей под открытым небом, знать не ведал про художников со всего света, решивших запрятать в этом лесу десятки своих лучших работ, да вообще не представлял себе внутренним зрением, как могут уживаться природа и искусство. Хотя саму идею музея, конечно, находил интересной. Теперь вот приехал и уже не удивлялся ничему.
Почему бы не медитировать, - подумал Эмиль. - Где ещё медитировать, как не здесь и сейчас.

Прямо перед ним высилось девять каменных столбов высотой в три человеческих роста. В центре их круга стоял чугунный котел, в небо из котла поднималась серая струя дыма. Эмиль проследил за ним взглядом – дым искривлялся как лента, уходил вбок. Это было красиво. Потом он подошел поближе к самой экспозиции. «Алтарь», - сразу догадался Эмиль, разглядывая столбы, - настоящий всамделишний алтарь. Маленький литовский Стоунхендж». Чему посвященный или для чего построенный, вот что хотелось бы узнать.
Рядом со столбами сидел на корточках низкий, седой мужчина лет шестидесяти в серой кепке, черном комбинезоне и желтых рабочих перчатках. В руках художник (это же был он?) держал небольшое ведерко, в котором тщательно и сосредоточенно смешивал строительный раствор.
Смотритель парка подошел к нему, что-то сказал на литовском, указал рукой на Эмиля. Художник поднял взгляд. У него было самое обычное, ничем не примечательное лицо, но абсолютно такие же светлые, как у смотрителя парка, лукавые глаза. Братья они, что ли?
- Го-ости, - с улыбкой сказал художник. Он тоже явно давно не говорил по-русски. – Откуда же вы такой... приехали к нам? В наши непростые времена?
Эмиль чуть не расхохотался. Да-да! – едва не сказал он. - В непростые, чумные наши времена! В эпоху чертового апокалипсиса! Я сумел, дьявол вас побери, я прорвался! Вот он я! Приехал!
Но как-то взял себя в руки.
- Из Баку, - сказал, помешкал. – Вернее, из Германии сейчас прилетел. Много лет уже живу в Мюнхене. Но родился я, правда, вообще в... Да блин! – оборвал себя на полуслове, повторил твёрдо. – Из Баку.

- Из Баку-уу, - с улыбкой повторил художник, и голос его прозвучал тепло. Мужчина встал, кивнул в сторону своего «алтаря» и ответил на незаданный вопрос:
- Это символ единства всех литовцев. Языческий альтарь, защищенный литовскими рунами. Раньше такого делать нельзя было, а теперь уже можно. Я давно хотел. Но никто никакой помощи мне не предоставлял, никакое государство или человек! Я всё сам, всё сам, - обиды в его голосе не было, только ехидство.
- Здорово как, - честно отозвался Эмиль. Литовские руны, вот оно что. Сам мог бы, конечно, догадаться.
Художник взглянул на него цепко и заявил:
- Раз вы из Баку, надо провести ритуал.
С этими словами он взял из ведра с раствором лопатку с изогнутой рукояткой, стянул перчатку с левой руки и протянул Эмилю. – Оставьте здесь немножко своей солнечной энергии в обмен на удачу. Вот цемента моего нанесите на во-от тот столб, – он подмигнул, – и мысленно загадайте желание.
Ну всё, иронично подумал Эмиль, послушно взял из его лопатку с перчаткой из его рук. Даже не дернулся, почти не удивился. – Вот я и нашел работу в разгар апокалипсиса. Теперь заживу.
А вслух ответил серьёзно:
- Спасибо. За чем-то таким сюда и приехал.
Не соврал - действительно приехал сюда за чем-то таким. Хотя сам ещё утром не смог бы сформулировать, почему взял и уехал из Вильнюса, куда прилетел вопреки немецкому карантину. Да, не смог бы сказать, зачем утром так спонтанно арендовал автомобиль, полчаса общался с навигатором, двести раз раздраженно спрашивал себя, на черта ему эта головная боль, может ну её в пень, потом долго ехал куда-то, всё время опасаясь свернуть не там, и всё это время радовался собственной смелости: я смог, я справился, я не совсем ещё пропал!
А ведь виной всему добросовестная сотрудница компании, через которую он арендовал в Вильнюсе квартиру. Как настоящий географический кретин, Эмиль сначала долго не мог найти нужную улицу, а потом полчаса возился с хитрым замком ведущей в подъезд двери. Всё это время дружелюбная девушка Алиса висела с ним на телефоне и терпеливо объясняла, что два плюс два равно ключ лежит в сейфе справа от двери, сейф открывается через код, да, именно через тот, что мы прислали, да-да, он точно правильный, может, вы попробуете ещё раз?
Жутко был ей благодарен и немедленно попытался загладить вину милой болтовней по переписке, в ходе которой сразу узнал много интересного про местные достопримечательности, литовские озёра и, вот, про парк Европы. «Очень советую туда съездить, если у вас будет время!» - бодро печатала сообщения девушка Алиса, пока он с удовольствием осматривался в своей большой, светлой квартире. – «Там волшебно и очень тихо, можно отдохнуть и спрятаться от городской суеты»
Спрятаться, точно. Вот чего я хочу.
Теперь Эмиль стоял посреди леса перед каменным столбом и бессмысленно водил лопаткой между булыжниками. Ни одной годной мысли в голове не появлялось. Вообще ни одной. Смотритель парка уже успел куда-то испариться, зато художник продолжал терпеливо стоять за его спиной и болтал о себе, не отвлекаясь, кажется, даже на дыхание.
- Пришел я в администрацию президента, ждал, значит, ждал в приемной, спокойно сидел, вы-но-ос-ли-во, потом оттуда девчонка вышла и спросила, вы кто такой? Вы кто такой, говорит! Да я никто, отвечаю! Художник! Проект решил начать, для Литвы, для народа, не для себя! А это ни с кем не обсуждали, говорит, никто вас не знает, финансирования не будет, идите лучше, вы нам мне не нужны. Да мне всё равно, говорю, я из любопытства пришел, из интереса, я всё сам сделаю, без вас, мне не нужно...
«Дай мне сил», - сказал Эмиль мысленно. Сказал, обращаясь сразу ко всему: к полю, алтарю, деревьям, к земле, на которой сейчас стоял. - «Пожалуйста, дай мне сил. На всё, что есть, на всё, что ещё будет, много сил, пожалуйста. Мне очень нужно, правда, поверь, просто дай мне сил, пожалуйста, пожалуйста, я прошу».
Очень тебя прошу.

***
Эмиль шел по лесу.
Воздух пах мхом, хвоей и ещё глиной. Вокруг не было ни души, ни одного живого человека. Зато предметы искусства теперь появлялись на каждом шагу. Вот высокий каменный старик задумчиво смотрит вдаль, приложив руку к сердцу. А вот тонкий железный самолетик ярко мерцает на мшистом холме, будто зовя забраться наверх и рассмотреть поближе. Эмиль вертел головой, стараясь ничего не упустить, не спутать искусство с самим лесом. Он даже не знал, что именно запрятано в уголках этого музея. Не читал имен художников, не просматривал каталоги с названиями их работ, просто взял и поверил незнакомому человеку на слово, когда тот сказал, что здесь будет хорошо. Когда-нибудь, конечно, это нужно будет исправить. Да, когда-нибудь он уделит целое утром тому, что сядет за стол, откроет вебсайт и внимательно, шаг за шагом пройдётся по всему списку имен людей, оставивших в литовском лесу свои дары. Но сейчас, сегодня, Эмиль осознанно предпочитал вообще ничего не знать. Только ходить и смотреть. Без планов.
- Мне кажется, я приехал сюда спастись, - громко сказал он вслух.
Этому трюку его когда-то научила Трина - говорить вслух. «Видимо, никому пока в голову не приходит, что с духами леса можно просто общаться словами» - однажды заявила она ни с того ни с сего. – «Стоим всю жизнь рядом как в рот воды набрав, болваны. Со слухом-то у них получше, чем у людей - это просто мы дураки».
И тон у неё при этом был больно категоричный.
Трина жила в Риге. Лучшая подруга, названная старшая сестра, сумасшедший художник, недавно открывшая свою школу рисования онлайн, о которой мечтала всю жизнь. Собралась и запустила всё, наконец, прошлой осенью, буквально за минуту до грянувшей чумы – такая вот молодчина. Ну ты как чувствовала, иногда говорил ей Эмиль, который помогал с программированием платформы. Конечно, чувствовала, каждый раз беззаботно отвечала Трина. Подумаешь, делов-то - подгадать, когда грянет эпоха перемен. Нечего и говорить.
Дела у неё теперь действительно шли хорошо, учеников было много и о каждом из них Трина могла без умолку болтать часами. Застряв в Мюнхене во время весеннего карантина, Эмиль частенько звонил ей по зуму просто, чтобы услышать одну из этих смешных историй и посмотреть на её выражение лица. Нечасто такое увидишь.
«Сюда приезжать не надо,- честно сказала она пару недель назад, когда они в очередной раз созвонились. – Я сейчас почти не человек, постоянно занята, уроки даже по ночам - многие ребята живут в Америке. Ни на что другое у меня нет сил. Приедешь – упаду, наверное, расплачусь, так и сдохну перед тобой на полу. А если не сдохну, то просто буду много молчать. Тебе от этого веселее не станет и я тогда ещё больше расстроюсь. Понимаешь? А вот к соседям лети обязательно. Это не Рига, но лучшее, что может быть после неё».
Согласен, подумал тогда Эмиль. Да и какая разница, куда лететь, лишь бы здесь не оставаться. Зря что ли границы в Европе открыли.
Несколько часов спустя у него на руках был билет, а неделю спустя он уже засыпал в Вильнюсе – впервые за много лет.

***
Вокруг него росли сосны, уходящие ветвями в небо, тонкие березы с потемневшей корой, крупные осины с круглыми, ярко-зелёными листьями. Проходя мимо, Эмиль дотрагивался до листьев внешней стороной ладони, словно прикасался к ладони старого друга, которого давно не видел, но всё равно любил.
С неба на землю лился вниз мягкий свет; он делал тишину более вязкой. Иногда Эмиль сворачивал куда-то по наитию (надо же, круглая качеля с подушкой внутри! «Колыбель для кота». А вот здесь у нас уже каменный трон, почему бы на него не сесть?) или переставал идти и стоял, пока вокруг едва слышно трещали птицы, шуршали насекомые, бегали мелкие зверьки. Эмиль чувствовал... спокойствие. Боль совсем не ушла, но и бежать больше никуда не хотелось.
- Я не от чумы спасаюсь, если что, - наконец, заговорил он, глядя себе под ноги. – Не от страшной болезни этого года бегу, хотя, конечно, дико рад, что здесь можно просто ходить и свободно дышать, как нормальному человеку. Ты даже не представляешь, что это значит.
Говорил, пожалуй, с лесом – сразу со всем.
- Год у меня был ужасный, - сказал Эмиль. – Не только этот, а последние, наверное, пять. Или шесть. Вот как весёлые университетские дни закончились и началась взрослая жизнь, так и понеслось. Но осознал я это полностью действительно только сейчас. Как в четырех стенах всех заперли, так и заметил, какой вокруг ад.
- Ну как ад, - он пошел дальше. – Ничего такого ужасного со мной, наверное, не происходит. Я здоров. Работа есть и довольно хлебная, жилье тоже. Отличное, кстати, жилье, в самом центре Мюнхена, совсем недалеко от реки Изар. Хожу к ней часто, как только могу, и даже когда нас совсем на ключ запирали, ходил. Это меня и спасло, - Эмиль замолчал. Он был рад, что вокруг не было людей – можно было хотя бы не опасаться показаться идиотом и нести всё, что придёт в голову.
- Мюнхен очень хороший город, живой и добрый. Близких друзей я там не нашел, но это ничего о городе не говорит. Только обо мне. По-хорошему, давно надо было менять работу и уезжать, но я не решился. В нашем дурацком человеческом мире с его визами, разрешениями на работу и прочей бумажной ерундой... Ну я просто не смог. Всегда был какой-то не тот момент, надо было ещё чего-то подождать, вытерпеть, дождаться получения очередной бумажки. Я и терпел. Да до сих пор терплю, честно сказать, хотя до сияющей свободы совсем уже немного осталось. Поздравь меня.
Сказал и сам рассмеялся над своими словами: «сияющей свободы». Как высоко я, оказывается, ценю словосочетание «немецкий паспорт»! - подумал он. Но действительно видел его получение так– как освобождение, вольную, чистый свет звезды.
- В общем, жить на нелюбимом месте c нелюбимой работой мрачно. Нет, не то чтобы мне совсем не нравится программирование – нравится, только вот пять лет программировать системы для проведения соцопросов без возможности уйти – это... скажем, угнетает, - усмехнулся.
Свет вокруг, тем временем, стал совсем прозрачным, как стекло. Мелкие пылинки, плывущие в воздухе, оказались повсюду – справа, слева, над головой, - и стали напоминать крошечных живых существ, слившихся в вальсе перед его лицом. Эмиль подошел к ближайшей пушистой берёзе, в ветвях которой путались солнечные лучи, запрокинул голову, поймал один взглядом, как свисающую с небес ленту, и попытался дотянуться до него рукой. Луч света немедленно пронзил его ладонь насквозь, сделал её прозрачной. Эмиль замер. Немного спустя плавно провёл ладонью вправо, влево. Как будто пытался раствориться в этом свете. Незаметно для всех.
- Проблема не в том, что я заскучал на работе, - он с неохотой опустил руку и увидел, как та мгновенно обрела плотность и цвет. – Такое, прямо скажем, случается со всеми, кроме совсем уж редких счастливчиков. Нет, хуже всего другое. Я совсем перестал петь.
Он сам понимал, что поворот вышел неожиданным, поэтому какое-то время испытывал стыд рассказчика, не зная, как продолжить.
- Всегда чувствовал себя живым только когда пел, - переборол себя Эмиль. - Даже не то чтобы живым... это как-то слишком банально. Когда я пел...ну, я был как бы совсем собой, понимаешь? Тем, кем всегда должен был быть, для чего вообще родился на этой земле. Мне это ещё лет с пятнадцати было ясно, когда в музыкальной школе учился. И талант у меня, наверное, тоже был. Но я всегда думал, что у меня ещё куча времени, знаешь? – он снова усмехнулся. – Какие-то другие были приоритеты. Надо было то успеть, третье, десятое. Переехать, устроиться, обрести самостоятельность, доказать любящим восточным родителям, что я уже взрослый и не нуждаюсь в опеке, пережить десяток скандалов на эту тему, настоять на своём, потом со всеми помириться, немного спокойно пожить, не жениться ни на одной из предложенных кандидатур, пережить новый скандал, потом второй, третий... – он хохотнул. – Короче, куча важных дел было. Не забалуешь.
- Но всё равно хотел родных чем-то порадовать, - признался. – Неосознанно хотел – они ведь ни о чем таком не просили, вообще никогда. Но я одним прекрасным утром проснулся и решил - хорошо, вот получу тут паспорт, сдам пару неприятных экзаменов, поступлю в престижный американский университет и стану крутым менеджером. Буду грести деньги мешками, все дороги будут передо мной открыты, да и папа с мамой порадуются. В общем, взял и всё сам всё придумал – и про их счастье, и про своё. Так заморочился ещё на пару лет.
- Да, я совсем идиот, - пожал плечами. – Бедные мама с папой.
Поднялся легкий ветер – он прошелся по верхушкам деревьев и немного потревожил нижние ветви и листья кустов. Эмиль смотрел, как весь лес мелко дрожит на ветру; казалось, лес смеётся и смеётся над ним.
Правильно делает.
- Нет, один раз в прошлом году я попробовал записаться на курсы вокала, - сказал он. - Нашел отличную преподавательницу, фольклорную певицу. Даже на первое пробное занятие сходил и был в полном восторге, но когда дело дошло до серьёзных шагов – записаться на курс, регулярно на него ходить, заниматься, уделять этому время – вдруг осознал, сколько это требует сил, и понял, что надо выбирать: или готовиться к экзаменам для грядущей учебы в крутом универе, или петь. Надо было выбирать. Я колебался несколько дней, да и свернул всё вокальную тему, - Эмиль прикусил губу, как подросток, вспоминая те дни. – Так и заявил преподавательнице: «Это сейчас совсем не вписывается в мою жизнь».
Сказал:
- Как сам себя проклял.
Он вышел на большую дубовую поляну. В нескольких шагах от него лежали крупные, заросшие мхом камни, на которые сквозь ветви деревьев лился голубоватый сумеречный свет. Вокруг стало, казалось, больше тишины. Эмилю захотелось обернуться, он глянул через плечо и увидел, что на поляне не так уж пусто: за его спиной находился небольшой квадратный «домик», сложенный из кругло обрезанных ветвей деревьев. По высоте «домик» доходил ему буквально до пояса, а внутри него, как за тюремной решеткой, уютно красовался сложенный кучей динамит. На металлической табличке рядом с экспозицией было написано имя автора и название: «Автопортрет».
Эмиль хихикнул. Сначала нервно, как подросток, потом уже истерично, как псих. Кажется, его троллили. Да, да, – признался он мысленно сквозь хохот. – Всё это я! Снаружи - ветви и гвозди, внутри – динамит, того и гляду взорвусь, не останется от меня ничего, достойного спасения!
Ничего не останется.

И Эмиль побежал.

I shall sing you safe on your way, I shall sing you safely home

Зима в Нью-Йорке.

Но не целиком. Только декабрь и пару дней января, а потом всё, обратно, домой, как следовало бы сказать, хотя мне нелегко сейчас дать слову «дом» точное определение. Это здесь? Это там? Это где-то между? Наверное, так.

Как-то вечером пару дней назад шли с vinah из звездного золотого Хайдсон Ярдс в мрачное хтоническое метро и обсуждали её жж-проект 2016-го года, «зима в Нью-Йорке», который я почему-то видела урывочно. Потом оказалось, что потому что он был под замком, но теперь вышел на свет, и я могу, наконец, прочитать всё - чем, собственно, и занимаюсь последние несколько дней в свободное от работы время. В 2016 я ещё жила в Фульде, потом сидела летом в Баку (с ужасом думая о том, что уже не найду работу, не смогу найти работу, виза закончится, тогда меня наверняка не отпустят обратно в Германию, потому что зачем тебе куда-то возвращаться, если работы нет, визы нет, ничего нет, сиди лучше тут, возвращайся домой, хватит уже), затем переезжала в Кёльн по работе, через неделю после начала на новой должности загремела в больницу на внеплановую операцию – в общем, всё то время, что в 2016 происходила жизнь, я читала посты про Минск, Нью-Йорк и смерть. До сих пор думаю, что эти тексты спасали меня на неформулируемом каком-то уровне - степенью своей вязкой сумеречной тьмы.
И вот мы идем и я говорю: надо тоже написать про зиму в Нью-Йорке! Или декабрь в Нью-Йорке! Последний хтонический месяц первого года эпохи апокалипсиса, вокруг любовь и пустота, что же ещё делать, почему не воспользоваться моментом, не _запомнить его_! Только что-то не сходилось. Не сходилось что-то, свет не включался в голове, нитка не попадала в иголку, всякий раз срывалась в пустоту.
Потом, в один из тех моментов, когда задаешь вопросы в ту единственную вечность, которая может дать настоящий ответ, я поняла, что записывать, безусловно, нужно. Даже необходимо. Это, можно сказать, обязанность, обет, аскеза. Только писать нужно вовсе не про каждый зимний день, а про истории каждой руны, прожитой в дни этой переходной зимы.

Я уже бралась за эту практику в сентябре и прошла через первые четыре руны, но потом кое-что сломалось (я), и она осталась незаконченной. Это плохо. Не потому что будет ужас, страх и конец всего, а потому что мне слишком важно добраться до точки, когда через себя будет перенесен весь старший футарк, и эта слабость и неудача вышли липкой морозной пакостью самой себе (нет, на самом деле всё серьёзней, но не будем сейчас, и так я многое говорю). Но теперь откуда-то снова есть силы, вероятно, из-за города, который, собственно, их дает, и нужно использовать эти дары на что-то, что действительно имеет значение.
Нью-Йорк не Вильнюс, его щедрость не бесконечна.
А тексты будут для того, чтобы не соскочить. Как минимум для этого.

В Старшем Футарке двадцать четыре руны, не считая пустой. Говорят, на проживание каждой руны нужно не менее трех дней, так что вряд ли лично мне понадобится меньше времени (скорее, больше). Для тех, кто читает эти тексты, ничего особенного, думаю, не произойдет - в самом начале я просто буду отмечать для себя, может быть, даже тэгом, какая руна проживается на данный момент, а дальше - писать всё, что будет писаться: события, размышленьки, абстрактную непереносимую ерунду – как пойдет.

Непонятно, займет ли путь от Феху к Дагаз целую зиму, но вполне возможно, что займет. И да, конечно, мне уже очень хочется знать, кем я выйду с этого пути, когда он будет пройден.
Но я не могу знать.

Eg skal syngje deg vegen heil
Eg skal syngje heimat heil

(no subject)

Путь домой как ковидное время – увязает в тебе, не отменяется, не уходит.

Путь домой – проснуться в четыре утра раннемартовской ночью, включить выступление смешного желтого человека и услышать, как он скажет тебе (конечно, только тебе), что рейсов из Европы в Америку больше не существует, а значит и твоего апрельского полёта не существует, и планов наперёд, и дружеских объятий, и сердечных встреч, и той простой, глупой, пошлой мечты с облегчением расплакаться в аэропорту по прилету – не существует тоже.

Путь домой – всю весну потом провести как во сне, не помня, как правильно дышится, заполняя время тем, что не имеет значения, и каждый день смотреть пресс-конференции уже совсем другого человека, итальянца, взявшегося на себя роль отца всех нью-йоркцев. Жадно смотреть на него, взрослого и мрачного, и думать с надеждой и яростью: скажи нам, Эндрю, скажи немедленно, что город будет спасён.

Путь домой – видеть дом только через буквы и цифры, картинки и видео, и всякий раз мысленно обращаться к нему со словами: поверь, даже если чума теперь с тобой навсегда, я не боюсь ничего, кроме невозвращения.

Путь домой – в первый месяц лета зайти в съемную квартиру в чарующем Вильнюсе, осмотреться с радостью и вдруг увидеть на стене вызывающую черно-белую фотографию со знакомыми небоскрёбами. Стоять перед ней несколько долгих секунд, прежде чем отвернуться.

Путь домой – в светлые минуты болтать в подобном духе: «Общеизвестно, что у городов, как у всех живых существ, время от время случается нервный срыв. И когда такое происходит, городу оказывается срочно нужен хороший психотерапевт. Что значит «откуда ему взяться»? В Небесных Университетах однозначно есть факультет, где все желающие ангелы могут получить соответствующую специализацию! А что ты думал?»
Развернуть мысль:
- Куда больше меня волнует вопрос, что происходит с жителями тех городов, что вот прямо сейчас проходят психотерапию?
И самой себе отвечать с тяжелым сердцем:
- Они уезжают, наверное. Или ждут.

Идти домой – взять билет в обитель джиннов, город множества имен (Стамбул, Истанбул, Константинополь), там встретить родителей, наконец, их обнять. Семнадцать дней потом провести как в тумане, разделяя всё время между объятиями и ожиданием, чтобы в один из тех дней нетвёрдой рукой купить билет за океан и нервно усмехнуться, когда платеж пройдет без проблем и задержек. Все ещё может сорваться, не дразнись, не мучай меня.

Идти – медленным шагом по бескрайнему аэропорту, мысленно протирая ладонью каждую свисающую с потолка разноцветную лампу, светящуюся для туристов, но сегодня – только для тебя, - и просить о чем-то невыразимом, неформулируемом, просто пугающем; да бояться, на самом деле, чего-то просить.

Идти – твёрдым шагом к болтливому пограничнику, протянуть ему паспорт и отвечать на вопросы легко и шутливо, как будто предыдущие десять часов, проведённые в воздухе, успели вытянуть из тебя страх, как иглу из вены, и теперь уже всё, ну всё уже, хватит, надоело.

Быть дома – выйти на улицу. Посмотреть по сторонам. Почувствовать, как осенний ветер щекочет тебя по носу, как бы здороваясь, но ещё не признаваясь, что тоже рад («не зазнавайся»).

По дороге к сердцу острова прислушиваться к себе и видеть, как то, что было пустотой в собственном сердце, заполняется голосами друзей, огнями жёлтого демона, сладкой октябрьской тьмой.

Вальпургиева ночь

В городе Кёльне, всю суть моих отношений с которым можно описать ёмким фейсбучным статусом «всё сложно», существует презабавнейшая первомайская традиция. Следует признать, что иногда она слегка примиряет меня с окружающей действительностью и даже толкает на первый шаг в мирных переговорах с городом, когда мы окончательно перестаем понимать друг друга. Что сказать, я романтик (нет).
Итак, в ночь с тридцатого апреля на первое мая, когда все приличные девушки дружно собираются и улетают на шабаш, мужчины тайком устанавливают у их дверей и окон маленькие берёзы, украшенные яркими лентами, сердцами и венками. Так немцы признаются в любви. Имя девушки обычно написано на березе очень крупными буквами, так что конкретная джульетта, под утро вернувшись с празднества в каком угодно состоянии, точно понимает, что это – для неё (написала и поняла, что имя отправителя обычно не уточняется и для девушки вся трогательность ситуации легко может перетечь в серьёзный повод потревожиться, но не будем о сложностях, давайте о красивом). Как рассказывали мне местные, особым искусством считается всё-таки установить майское дерево не у двери дома, а у самого окна возлюблённой, если она живет где-то высоко. Так же местные уточнили, что таким образом в чувствах принято признаваться только до тех пор, пока вы ещё не женаты (потом достойным публичным признанием может считаться только и исключительно Тадж-Махал или, упс, нет, это из другой песни слова, забудем).
В итоге первого мая и примерно до середины месяца весь город украшен пёстрыми березками, и этот год, несмотря на апокалипсис, не стал исключением. Однако вот вам любопытная деталь: на семи из десяти замеченных мной сегодня майских деревьев были написаны мужские, а не женские имена. А всё почему? А всё потому что некоторые мальчики, наконец, дерзнули и осмелели, а некоторые девочки, как законопослушные немки, решили остаться дома, соблюдать социальную дистанцию, с уважением отнестись к закрытым границам Лысой Горы и провести все песни, пьянки и пляски исключительно по Зуму.
Так их мальчики и стали виновниками торжества.









(no subject)

Скучаю

по янтарной сонливой Риге, горластым чайкам над Даугавой, мощённым улицам Старого Города и тихому спальному району Пурвциемсу, где снег на Рождество включали специально для меня.
(украдкой тырить из холодильника творожные сырки «Карумс» – нигде в мире таких больше нет)

по длинной серой ленте дороги, ведущей в старый колдовской лес, где тебя ещё могут запутать лешие, потому что им скучно, а ты немножко дурак.
(в шутку не оставлять под кустом дары)

по пустынной дороге к маяку – справа камыш, слева песок, да нет, везде, вообще абсолютно везде морской песок, и ветер, от которого у тебя разлетаются в стороны волосы, закрываются глаза и подкашиваются ноги
(мало стырила с утра Карумсов)

по залитому солнцем городу Кулдига, немного похожему на беззаботный Шир, по мучительному карабканью по его холмам и валунам («посмотри на неё, она надела _гламурные_ кроссовки!») и по собственному молчаливому восторгу при виде Вентас-Румба – самого широкого водопада в Европе.
(и, кажется, самого смешливого)

по концертам Prāta Vētra / BrainStorm, самих добрых волшебников в мире, которые, кажется, напрочь забыли, как надо стариться, зато совсем не забыли, как играть по-детски, и так зажигать на небе звёзды, чтобы до них можно было дотянуться рукой сразу всем одновременно

Я очень скучаю
по Латвии.

Оставайся близко, не уходи далеко.



(я не поленюсь оставить здесь и русскую версию, потому что это тот редкий случай, когда обе версии прекрасны. а уж о том, насколько они актуальны, вообще нечего сказать)

Город принял, город сдал,
Трассы, ночь, пустой вокзал

Enjoy the silence

Чернильные сумерки накрывают город мягкими ладонями; ты подходишь к окну, видишь пустые улицы и понимаешь: да, теперь можно.
Можно идти к реке.

Сумеречный Кёльн, временно оставленный своими людьми, ничуть не потерян: он такой же мягкий, текучий и ровный, как всегда. Разве что для тишины вдруг стало больше места - для той гулкой всеобъемлющей силы, как вода заливающей всё вокруг.

Ты идешь по тротуару, ловко огибая редких прохожих, идущих тебе навстречу, и думаешь о том, что именно так сегодня выглядит забота. Не только о себе, а о том, другом, о незнакомце, только что прошмыгнувшем мимо тебя, или даже не о нём, а о ком-то третьем, о ком-то четвертом, о ком-то пятом, - о ком-то невидимом, но хрупком и всё же стоящем между вами. Береги меня, ближний, держись далеко.

Я берегу.

Городу в этой пустоте до странного легко дышать - ты чувствуешь эту легкость каждой клеточкой кожи, в каждом собственном выдохе, в каждом сделанном шаге. И в то же время взгляд города сейчас, в эту секунду, обращен именно на тебя; чуть более внимательный и добродушный, чем обычно, взгляд: кто же ты, храбрый или глупый человек, и стоишь ли ты частички моего внимания, когда я нашел, наконец, время от вас всех отвлечься?

Почти слышишь этот вопрос, но сразу не находишь на него ответа и молчишь. Подходишь к светофору, затянутой в перчаткой рукой нажимаешь на желтую кнопку на столбе, ждешь смены красного цвета на зеленый и пока ждешь, вспоминаешь стихи Хатуля.
Говоришь (почему-то вслух):
«В последний раз по улице родной, я ухожу в избитых сапогах. Моя любовь последует за мной; мы встретимся на дальних берегах».
Зеленый свет. Переходишь дорогу, выходишь на тротуар и видишь реку Рейн, хранитель города Кёльна. Эй, Рейн, приятель, привет, халло, ви гейтс. Я скучала.
«А если не найдет она пути, то вовсе не любовь она была. Спеши, пиши, секретарь души. Записывай мои дела».

Стоит только добраться до набережной, как поднимается скандальный колючий ветер, будто вызванный местной полицией нравов - ну и что, что вокруг никого нет! Лучше иди ты-ка, девочка, отсюда!
Просто-напросто закрываешь глаза (в твоём воображении ветра нет) и идешь, куда шла: раз, два, три, четыре, пять. Все равно ведь ни на кого не натолкнешься. Такая игра.
Идешь и думаешь: если идти навстречу ветру вслепую, кажется, будто весь мир – твой.
Идешь и думаешь: он оказался таким огромным, этот мир, когда самолёты вдруг перестали летать.
Идешь и думаешь: как я буду жить без своих далёких городов, если это надолго. Как так может быть?
Идешь и думаешь голосом майора Бриггса из сериала «Твин Пикс»: больше всего на свете я боюсь, что любви может оказаться недостаточно.

Открываешь глаза.

Где-то спустя полчаса поворачиваешь в сторону дома - на улицах по-прежнему почти никого, только голос Дейва Гаана в наушниках говорит: enjoy the silence, oh my little girl, наслаждайся тишиной.
Сама не замечаешь, как находу начинаешь ему подпевать – и не себе под нос, а почти в полный голос, будто тебе всё нипочем. Действительно, чего стесняться, когда единственный твой настоящий зритель – сам город, а не люди, живущие в нём? Смеёшься этой неожиданно простой мысли, и так и идешь всю дорогу от набережной обратно до дома, до самой двери: поешь и смеёшься, не замолкая ни у распахнутых окон, ни у приоткрытых дверей, ни даже в трех метрах от редких прохожих, таких же, как ты.
Break the silence, come crashing in, into my little world.

Чувствуешь почему-то, что с каждым словом взгляд города Кёльна, всё это время по-прежнему обращённый прямо на тебя, становится как-то теплее.