Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Красивый мой, прекрасный (1)

Эмиль идёт по лесу.
Его несёт шелест, камни, шелест и земля. Эмиль идёт по лесу с закрытыми глазами, вытянув руки в стороны. Эмиль дышит, – макушкой, носом, ртом, ладонями, - пытаясь перенести через тело всё, что можно перенести дыханием, и, пожалуй, ещё немного. Эмиль идёт по лесу - слепой, уязвимый, открытый к удару, - и не помнит уже, как сделал тот самый, первый, самый страшный свой шаг.
Но он помнит другое.

***
Приехал в парк рано – в полдень или в половине первого. Кое-как припарковался, подошел к белой деревянной будке, в которой можно было купить входной билет, заглянул в окошко. Плотному мужчине со светлыми, как лён, глазами, был рад как родному: ну вот, живой человек сидит, я что-то сделал правильно, не совсем дурак!
Смотритель парка при виде нового посетителя тоже сразу просветлел лицом и живо что-то спросил, но Эмиль только головой покачал: английский, русский, хотя бы немецкий? Я не знаю литовского, может быть, пока не знаю, простите, но вот так. Мужчина не смутился и стал на очень сложном русском – было слышно, как редко он на нем говорит, - объяснять про парк, цены и правила поведения (правил нет, ходить можно где угодно, хоть до самой темноты), а потом прервал сам себя на полуслове: «У нас прямо здесь работает художник, познакомить?» - не дожидаясь ответа вышел из будки и пошел в лес по боковой тропе. Эмиль пожал плечами, не заставил себя ждать - зовут, ну, значит, надо идти.

Вышли на небольшую, залитую светом поляну. Эмиль повертел головой: в глаза бросались разбросанные по земле булыжники с выведенными на них незнакомыми красочными иероглифами. Что это, интересно, руны? Похоже на то.
- Я сам частенько сюда прихожу, - сообщил смотритель, проследив за его взглядом. - Помедитировать.
Помедитировать, повторил про себя Эмиль и захотел улыбнуться.
Ещё несколько дней назад он ничего не слышал про парк Европы. Понятия не имел, что совсем недалеко от литовской столицы есть большой лес, который на самом деле – музей под открытым небом, знать не ведал про художников со всего света, решивших запрятать в этом лесу десятки своих лучших работ, да вообще не представлял себе внутренним зрением, как могут уживаться природа и искусство. Хотя саму идею музея, конечно, находил интересной. Теперь вот приехал и уже не удивлялся ничему.
Почему бы не медитировать, - подумал Эмиль. - Где ещё медитировать, как не здесь и сейчас.

Прямо перед ним высилось девять каменных столбов высотой в три человеческих роста. В центре их круга стоял чугунный котел, в небо из котла поднималась серая струя дыма. Эмиль проследил за ним взглядом – дым искривлялся как лента, уходил вбок. Это было красиво. Потом он подошел поближе к самой экспозиции. «Алтарь», - сразу догадался Эмиль, разглядывая столбы, - настоящий всамделишний алтарь. Маленький литовский Стоунхендж». Чему посвященный или для чего построенный, вот что хотелось бы узнать.
Рядом со столбами сидел на корточках низкий, седой мужчина лет шестидесяти в серой кепке, черном комбинезоне и желтых рабочих перчатках. В руках художник (это же был он?) держал небольшое ведерко, в котором тщательно и сосредоточенно смешивал строительный раствор.
Смотритель парка подошел к нему, что-то сказал на литовском, указал рукой на Эмиля. Художник поднял взгляд. У него было самое обычное, ничем не примечательное лицо, но абсолютно такие же светлые, как у смотрителя парка, лукавые глаза. Братья они, что ли?
- Го-ости, - с улыбкой сказал художник. Он тоже явно давно не говорил по-русски. – Откуда же вы такой... приехали к нам? В наши непростые времена?
Эмиль чуть не расхохотался. Да-да! – едва не сказал он. - В непростые, чумные наши времена! В эпоху чертового апокалипсиса! Я сумел, дьявол вас побери, я прорвался! Вот он я! Приехал!
Но как-то взял себя в руки.
- Из Баку, - сказал, помешкал. – Вернее, из Германии сейчас прилетел. Много лет уже живу в Мюнхене. Но родился я, правда, вообще в... Да блин! – оборвал себя на полуслове, повторил твёрдо. – Из Баку.

- Из Баку-уу, - с улыбкой повторил художник, и голос его прозвучал тепло. Мужчина встал, кивнул в сторону своего «алтаря» и ответил на незаданный вопрос:
- Это символ единства всех литовцев. Языческий альтарь, защищенный литовскими рунами. Раньше такого делать нельзя было, а теперь уже можно. Я давно хотел. Но никто никакой помощи мне не предоставлял, никакое государство или человек! Я всё сам, всё сам, - обиды в его голосе не было, только ехидство.
- Здорово как, - честно отозвался Эмиль. Литовские руны, вот оно что. Сам мог бы, конечно, догадаться.
Художник взглянул на него цепко и заявил:
- Раз вы из Баку, надо провести ритуал.
С этими словами он взял из ведра с раствором лопатку с изогнутой рукояткой, стянул перчатку с левой руки и протянул Эмилю. – Оставьте здесь немножко своей солнечной энергии в обмен на удачу. Вот цемента моего нанесите на во-от тот столб, – он подмигнул, – и мысленно загадайте желание.
Ну всё, иронично подумал Эмиль, послушно взял из его лопатку с перчаткой из его рук. Даже не дернулся, почти не удивился. – Вот я и нашел работу в разгар апокалипсиса. Теперь заживу.
А вслух ответил серьёзно:
- Спасибо. За чем-то таким сюда и приехал.
Не соврал - действительно приехал сюда за чем-то таким. Хотя сам ещё утром не смог бы сформулировать, почему взял и уехал из Вильнюса, куда прилетел вопреки немецкому карантину. Да, не смог бы сказать, зачем утром так спонтанно арендовал автомобиль, полчаса общался с навигатором, двести раз раздраженно спрашивал себя, на черта ему эта головная боль, может ну её в пень, потом долго ехал куда-то, всё время опасаясь свернуть не там, и всё это время радовался собственной смелости: я смог, я справился, я не совсем ещё пропал!
А ведь виной всему добросовестная сотрудница компании, через которую он арендовал в Вильнюсе квартиру. Как настоящий географический кретин, Эмиль сначала долго не мог найти нужную улицу, а потом полчаса возился с хитрым замком ведущей в подъезд двери. Всё это время дружелюбная девушка Алиса висела с ним на телефоне и терпеливо объясняла, что два плюс два равно ключ лежит в сейфе справа от двери, сейф открывается через код, да, именно через тот, что мы прислали, да-да, он точно правильный, может, вы попробуете ещё раз?
Жутко был ей благодарен и немедленно попытался загладить вину милой болтовней по переписке, в ходе которой сразу узнал много интересного про местные достопримечательности, литовские озёра и, вот, про парк Европы. «Очень советую туда съездить, если у вас будет время!» - бодро печатала сообщения девушка Алиса, пока он с удовольствием осматривался в своей большой, светлой квартире. – «Там волшебно и очень тихо, можно отдохнуть и спрятаться от городской суеты»
Спрятаться, точно. Вот чего я хочу.
Теперь Эмиль стоял посреди леса перед каменным столбом и бессмысленно водил лопаткой между булыжниками. Ни одной годной мысли в голове не появлялось. Вообще ни одной. Смотритель парка уже успел куда-то испариться, зато художник продолжал терпеливо стоять за его спиной и болтал о себе, не отвлекаясь, кажется, даже на дыхание.
- Пришел я в администрацию президента, ждал, значит, ждал в приемной, спокойно сидел, вы-но-ос-ли-во, потом оттуда девчонка вышла и спросила, вы кто такой? Вы кто такой, говорит! Да я никто, отвечаю! Художник! Проект решил начать, для Литвы, для народа, не для себя! А это ни с кем не обсуждали, говорит, никто вас не знает, финансирования не будет, идите лучше, вы нам мне не нужны. Да мне всё равно, говорю, я из любопытства пришел, из интереса, я всё сам сделаю, без вас, мне не нужно...
«Дай мне сил», - сказал Эмиль мысленно. Сказал, обращаясь сразу ко всему: к полю, алтарю, деревьям, к земле, на которой сейчас стоял. - «Пожалуйста, дай мне сил. На всё, что есть, на всё, что ещё будет, много сил, пожалуйста. Мне очень нужно, правда, поверь, просто дай мне сил, пожалуйста, пожалуйста, я прошу».
Очень тебя прошу.

***
Эмиль шел по лесу.
Воздух пах мхом, хвоей и ещё глиной. Вокруг не было ни души, ни одного живого человека. Зато предметы искусства теперь появлялись на каждом шагу. Вот высокий каменный старик задумчиво смотрит вдаль, приложив руку к сердцу. А вот тонкий железный самолетик ярко мерцает на мшистом холме, будто зовя забраться наверх и рассмотреть поближе. Эмиль вертел головой, стараясь ничего не упустить, не спутать искусство с самим лесом. Он даже не знал, что именно запрятано в уголках этого музея. Не читал имен художников, не просматривал каталоги с названиями их работ, просто взял и поверил незнакомому человеку на слово, когда тот сказал, что здесь будет хорошо. Когда-нибудь, конечно, это нужно будет исправить. Да, когда-нибудь он уделит целое утром тому, что сядет за стол, откроет вебсайт и внимательно, шаг за шагом пройдётся по всему списку имен людей, оставивших в литовском лесу свои дары. Но сейчас, сегодня, Эмиль осознанно предпочитал вообще ничего не знать. Только ходить и смотреть. Без планов.
- Мне кажется, я приехал сюда спастись, - громко сказал он вслух.
Этому трюку его когда-то научила Трина - говорить вслух. «Видимо, никому пока в голову не приходит, что с духами леса можно просто общаться словами» - однажды заявила она ни с того ни с сего. – «Стоим всю жизнь рядом как в рот воды набрав, болваны. Со слухом-то у них получше, чем у людей - это просто мы дураки».
И тон у неё при этом был больно категоричный.
Трина жила в Риге. Лучшая подруга, названная старшая сестра, сумасшедший художник, недавно открывшая свою школу рисования онлайн, о которой мечтала всю жизнь. Собралась и запустила всё, наконец, прошлой осенью, буквально за минуту до грянувшей чумы – такая вот молодчина. Ну ты как чувствовала, иногда говорил ей Эмиль, который помогал с программированием платформы. Конечно, чувствовала, каждый раз беззаботно отвечала Трина. Подумаешь, делов-то - подгадать, когда грянет эпоха перемен. Нечего и говорить.
Дела у неё теперь действительно шли хорошо, учеников было много и о каждом из них Трина могла без умолку болтать часами. Застряв в Мюнхене во время весеннего карантина, Эмиль частенько звонил ей по зуму просто, чтобы услышать одну из этих смешных историй и посмотреть на её выражение лица. Нечасто такое увидишь.
«Сюда приезжать не надо,- честно сказала она пару недель назад, когда они в очередной раз созвонились. – Я сейчас почти не человек, постоянно занята, уроки даже по ночам - многие ребята живут в Америке. Ни на что другое у меня нет сил. Приедешь – упаду, наверное, расплачусь, так и сдохну перед тобой на полу. А если не сдохну, то просто буду много молчать. Тебе от этого веселее не станет и я тогда ещё больше расстроюсь. Понимаешь? А вот к соседям лети обязательно. Это не Рига, но лучшее, что может быть после неё».
Согласен, подумал тогда Эмиль. Да и какая разница, куда лететь, лишь бы здесь не оставаться. Зря что ли границы в Европе открыли.
Несколько часов спустя у него на руках был билет, а неделю спустя он уже засыпал в Вильнюсе – впервые за много лет.

***
Вокруг него росли сосны, уходящие ветвями в небо, тонкие березы с потемневшей корой, крупные осины с круглыми, ярко-зелёными листьями. Проходя мимо, Эмиль дотрагивался до листьев внешней стороной ладони, словно прикасался к ладони старого друга, которого давно не видел, но всё равно любил.
С неба на землю лился вниз мягкий свет; он делал тишину более вязкой. Иногда Эмиль сворачивал куда-то по наитию (надо же, круглая качеля с подушкой внутри! «Колыбель для кота». А вот здесь у нас уже каменный трон, почему бы на него не сесть?) или переставал идти и стоял, пока вокруг едва слышно трещали птицы, шуршали насекомые, бегали мелкие зверьки. Эмиль чувствовал... спокойствие. Боль совсем не ушла, но и бежать больше никуда не хотелось.
- Я не от чумы спасаюсь, если что, - наконец, заговорил он, глядя себе под ноги. – Не от страшной болезни этого года бегу, хотя, конечно, дико рад, что здесь можно просто ходить и свободно дышать, как нормальному человеку. Ты даже не представляешь, что это значит.
Говорил, пожалуй, с лесом – сразу со всем.
- Год у меня был ужасный, - сказал Эмиль. – Не только этот, а последние, наверное, пять. Или шесть. Вот как весёлые университетские дни закончились и началась взрослая жизнь, так и понеслось. Но осознал я это полностью действительно только сейчас. Как в четырех стенах всех заперли, так и заметил, какой вокруг ад.
- Ну как ад, - он пошел дальше. – Ничего такого ужасного со мной, наверное, не происходит. Я здоров. Работа есть и довольно хлебная, жилье тоже. Отличное, кстати, жилье, в самом центре Мюнхена, совсем недалеко от реки Изар. Хожу к ней часто, как только могу, и даже когда нас совсем на ключ запирали, ходил. Это меня и спасло, - Эмиль замолчал. Он был рад, что вокруг не было людей – можно было хотя бы не опасаться показаться идиотом и нести всё, что придёт в голову.
- Мюнхен очень хороший город, живой и добрый. Близких друзей я там не нашел, но это ничего о городе не говорит. Только обо мне. По-хорошему, давно надо было менять работу и уезжать, но я не решился. В нашем дурацком человеческом мире с его визами, разрешениями на работу и прочей бумажной ерундой... Ну я просто не смог. Всегда был какой-то не тот момент, надо было ещё чего-то подождать, вытерпеть, дождаться получения очередной бумажки. Я и терпел. Да до сих пор терплю, честно сказать, хотя до сияющей свободы совсем уже немного осталось. Поздравь меня.
Сказал и сам рассмеялся над своими словами: «сияющей свободы». Как высоко я, оказывается, ценю словосочетание «немецкий паспорт»! - подумал он. Но действительно видел его получение так– как освобождение, вольную, чистый свет звезды.
- В общем, жить на нелюбимом месте c нелюбимой работой мрачно. Нет, не то чтобы мне совсем не нравится программирование – нравится, только вот пять лет программировать системы для проведения соцопросов без возможности уйти – это... скажем, угнетает, - усмехнулся.
Свет вокруг, тем временем, стал совсем прозрачным, как стекло. Мелкие пылинки, плывущие в воздухе, оказались повсюду – справа, слева, над головой, - и стали напоминать крошечных живых существ, слившихся в вальсе перед его лицом. Эмиль подошел к ближайшей пушистой берёзе, в ветвях которой путались солнечные лучи, запрокинул голову, поймал один взглядом, как свисающую с небес ленту, и попытался дотянуться до него рукой. Луч света немедленно пронзил его ладонь насквозь, сделал её прозрачной. Эмиль замер. Немного спустя плавно провёл ладонью вправо, влево. Как будто пытался раствориться в этом свете. Незаметно для всех.
- Проблема не в том, что я заскучал на работе, - он с неохотой опустил руку и увидел, как та мгновенно обрела плотность и цвет. – Такое, прямо скажем, случается со всеми, кроме совсем уж редких счастливчиков. Нет, хуже всего другое. Я совсем перестал петь.
Он сам понимал, что поворот вышел неожиданным, поэтому какое-то время испытывал стыд рассказчика, не зная, как продолжить.
- Всегда чувствовал себя живым только когда пел, - переборол себя Эмиль. - Даже не то чтобы живым... это как-то слишком банально. Когда я пел...ну, я был как бы совсем собой, понимаешь? Тем, кем всегда должен был быть, для чего вообще родился на этой земле. Мне это ещё лет с пятнадцати было ясно, когда в музыкальной школе учился. И талант у меня, наверное, тоже был. Но я всегда думал, что у меня ещё куча времени, знаешь? – он снова усмехнулся. – Какие-то другие были приоритеты. Надо было то успеть, третье, десятое. Переехать, устроиться, обрести самостоятельность, доказать любящим восточным родителям, что я уже взрослый и не нуждаюсь в опеке, пережить десяток скандалов на эту тему, настоять на своём, потом со всеми помириться, немного спокойно пожить, не жениться ни на одной из предложенных кандидатур, пережить новый скандал, потом второй, третий... – он хохотнул. – Короче, куча важных дел было. Не забалуешь.
- Но всё равно хотел родных чем-то порадовать, - признался. – Неосознанно хотел – они ведь ни о чем таком не просили, вообще никогда. Но я одним прекрасным утром проснулся и решил - хорошо, вот получу тут паспорт, сдам пару неприятных экзаменов, поступлю в престижный американский университет и стану крутым менеджером. Буду грести деньги мешками, все дороги будут передо мной открыты, да и папа с мамой порадуются. В общем, взял и всё сам всё придумал – и про их счастье, и про своё. Так заморочился ещё на пару лет.
- Да, я совсем идиот, - пожал плечами. – Бедные мама с папой.
Поднялся легкий ветер – он прошелся по верхушкам деревьев и немного потревожил нижние ветви и листья кустов. Эмиль смотрел, как весь лес мелко дрожит на ветру; казалось, лес смеётся и смеётся над ним.
Правильно делает.
- Нет, один раз в прошлом году я попробовал записаться на курсы вокала, - сказал он. - Нашел отличную преподавательницу, фольклорную певицу. Даже на первое пробное занятие сходил и был в полном восторге, но когда дело дошло до серьёзных шагов – записаться на курс, регулярно на него ходить, заниматься, уделять этому время – вдруг осознал, сколько это требует сил, и понял, что надо выбирать: или готовиться к экзаменам для грядущей учебы в крутом универе, или петь. Надо было выбирать. Я колебался несколько дней, да и свернул всё вокальную тему, - Эмиль прикусил губу, как подросток, вспоминая те дни. – Так и заявил преподавательнице: «Это сейчас совсем не вписывается в мою жизнь».
Сказал:
- Как сам себя проклял.
Он вышел на большую дубовую поляну. В нескольких шагах от него лежали крупные, заросшие мхом камни, на которые сквозь ветви деревьев лился голубоватый сумеречный свет. Вокруг стало, казалось, больше тишины. Эмилю захотелось обернуться, он глянул через плечо и увидел, что на поляне не так уж пусто: за его спиной находился небольшой квадратный «домик», сложенный из кругло обрезанных ветвей деревьев. По высоте «домик» доходил ему буквально до пояса, а внутри него, как за тюремной решеткой, уютно красовался сложенный кучей динамит. На металлической табличке рядом с экспозицией было написано имя автора и название: «Автопортрет».
Эмиль хихикнул. Сначала нервно, как подросток, потом уже истерично, как псих. Кажется, его троллили. Да, да, – признался он мысленно сквозь хохот. – Всё это я! Снаружи - ветви и гвозди, внутри – динамит, того и гляду взорвусь, не останется от меня ничего, достойного спасения!
Ничего не останется.

И Эмиль побежал.

I shall sing you safe on your way, I shall sing you safely home

Зима в Нью-Йорке.

Но не целиком. Только декабрь и пару дней января, а потом всё, обратно, домой, как следовало бы сказать, хотя мне нелегко сейчас дать слову «дом» точное определение. Это здесь? Это там? Это где-то между? Наверное, так.

Как-то вечером пару дней назад шли с vinah из звездного золотого Хайдсон Ярдс в мрачное хтоническое метро и обсуждали её жж-проект 2016-го года, «зима в Нью-Йорке», который я почему-то видела урывочно. Потом оказалось, что потому что он был под замком, но теперь вышел на свет, и я могу, наконец, прочитать всё - чем, собственно, и занимаюсь последние несколько дней в свободное от работы время. В 2016 я ещё жила в Фульде, потом сидела летом в Баку (с ужасом думая о том, что уже не найду работу, не смогу найти работу, виза закончится, тогда меня наверняка не отпустят обратно в Германию, потому что зачем тебе куда-то возвращаться, если работы нет, визы нет, ничего нет, сиди лучше тут, возвращайся домой, хватит уже), затем переезжала в Кёльн по работе, через неделю после начала на новой должности загремела в больницу на внеплановую операцию – в общем, всё то время, что в 2016 происходила жизнь, я читала посты про Минск, Нью-Йорк и смерть. До сих пор думаю, что эти тексты спасали меня на неформулируемом каком-то уровне - степенью своей вязкой сумеречной тьмы.
И вот мы идем и я говорю: надо тоже написать про зиму в Нью-Йорке! Или декабрь в Нью-Йорке! Последний хтонический месяц первого года эпохи апокалипсиса, вокруг любовь и пустота, что же ещё делать, почему не воспользоваться моментом, не _запомнить его_! Только что-то не сходилось. Не сходилось что-то, свет не включался в голове, нитка не попадала в иголку, всякий раз срывалась в пустоту.
Потом, в один из тех моментов, когда задаешь вопросы в ту единственную вечность, которая может дать настоящий ответ, я поняла, что записывать, безусловно, нужно. Даже необходимо. Это, можно сказать, обязанность, обет, аскеза. Только писать нужно вовсе не про каждый зимний день, а про истории каждой руны, прожитой в дни этой переходной зимы.

Я уже бралась за эту практику в сентябре и прошла через первые четыре руны, но потом кое-что сломалось (я), и она осталась незаконченной. Это плохо. Не потому что будет ужас, страх и конец всего, а потому что мне слишком важно добраться до точки, когда через себя будет перенесен весь старший футарк, и эта слабость и неудача вышли липкой морозной пакостью самой себе (нет, на самом деле всё серьёзней, но не будем сейчас, и так я многое говорю). Но теперь откуда-то снова есть силы, вероятно, из-за города, который, собственно, их дает, и нужно использовать эти дары на что-то, что действительно имеет значение.
Нью-Йорк не Вильнюс, его щедрость не бесконечна.
А тексты будут для того, чтобы не соскочить. Как минимум для этого.

В Старшем Футарке двадцать четыре руны, не считая пустой. Говорят, на проживание каждой руны нужно не менее трех дней, так что вряд ли лично мне понадобится меньше времени (скорее, больше). Для тех, кто читает эти тексты, ничего особенного, думаю, не произойдет - в самом начале я просто буду отмечать для себя, может быть, даже тэгом, какая руна проживается на данный момент, а дальше - писать всё, что будет писаться: события, размышленьки, абстрактную непереносимую ерунду – как пойдет.

Непонятно, займет ли путь от Феху к Дагаз целую зиму, но вполне возможно, что займет. И да, конечно, мне уже очень хочется знать, кем я выйду с этого пути, когда он будет пройден.
Но я не могу знать.

Eg skal syngje deg vegen heil
Eg skal syngje heimat heil

Поездка на юг.

В начале прошлой неделе родитель схватил в охапку и повез, понимаешь, в Л. Город кошмаров, юдоль скорби и адских психологических мук, если верить ощущениям пятилетней давности (когда я там жила). Долго ли, коротко ли, приехали мы в это захолустье, и вскоре у меня началась утечка мозга вкупе с тотальным разрывом шаблона.

Во-первых, все люди, недавно столь активно портящие мне жизнь, внезапно оказались никчемными и нелепыми карикатурными персонажами, не стоящими даже лишнего взгляда, не то что страдальческого порыва души.
Во-вторых, - о ужас! - в этом мухосранске расправило широкие крылья религиозное мракобесие. Перевидав за день полдюжины кузин, укутанных в платок, и столько же кузенов, несущих полный бред, я бесчисленное количество раз добрым словом помянула Советский Союз. Как любит выражаться моя подруга, в прежние времени все это собрание висело бы на площади, подвешенными вниз головой за большой палец левой ноги. Это, конечно, шутка, но суть эмоций передает.
В-третьих, энергетика в городе просто невозможная. В смысле, что оставаться там дольше трех дней категорически невозможно: или повеситься, или всех остальных повесить. После собрания кузин в платках я порывалась сделать второе, но меня быстро увезли обратно в цивилизацию. Почуяли опасноть.
В-четвертых, на самом деле все мои нервы перестали вставать дыбом после сакрального вопроса жены дяди: "А Англия - это где-то в Америке, да?!?!"

Согласитесь, при здоровом чувстве юмора всерьез злиться на этих людей категорически невозможно :-) Только мысленно послать в небытие, в то самое далеко, где меня нет, чтоб всем жилось спокойно. Поржала, и так и сделала.

Ах, да, еще был совершенно гениальный по содержанию своему разговор с дедушкой перед выездом. Деталей рассказывать не буду, но картина была примерно такая: вокруг собрался весь семейный конгресс, а меня уместили на диван. Я уже было приуныла, предположив, что сейчас мне снова начнут читать лекцию о чести и достоинстве *примерно то же предположили все члены семейного конгресса*, но не тут-то было!!! прочитали религиозную проповедь. Короткую. Я сначала опешила, потом заметила тихо ржущую маму, потом явно ржущего папу, прыснула и стала усердно кивать. Старику девяносто лет, ему надо выговориться, я все понимаю, да-да. Я вообще очень понимающая внучка, особенно если меня три года не обременять своим присутствием.

Приехала в столицу, вздохнула, посмеялась.
Вся жизнь - игра, и актеры подобраны с блеском :)