Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Стихи о неизвестном солдате

Сегодня день рождения Осипа Мандельштама. К этой дате музыканты, совсем не похожие друг на друга, собрались и выпустили альбом «Сохрани мою речь навсегда». Его можно найти на любом музыкальном сервере от Вконтакте до Спотифая. Больше всего мне запомнились слова автора идея, режиссера Романа Либерова: «В основе основ любого действия всегда лежит любовь. Обычно говорят, «любишь — люби про себя». Но если любовь становится долгой и устойчивой, если она захватывает тебя всего и провоцирует что-то предложить в ответ, то хочется ей поделиться. Так в 2015-м я снял фильм «Сохрани мою речь навсегда». А два года назад, к годовщине гибели Мандельштама, сделал в Еврейском музее огромную выставку его памяти. И вот прошлым летом я возвращался с друзьями из Петербурга, мы заехали в Великий Новгород и там гуляли, ездили по местным скитам, вдоль рек и озер. Я просто шел по лесу и думал: скоро Мандельштамский юбилей; что бы ему такого подарить на день рождения — чего еще никто никогда не делал и что было бы не зашквар?! Потому что, условно говоря, еще одна выставка в музее и еще один вечер в библиотеке — это зашквар. И вдруг я понял: у меня же столько знакомых музыкантов, а что если каждый из них выберет стихотворение Мандельштама и запишет песню?! Подумал и сам испугался этой мысли».


Вот в чём штука. Идея подарить дорогому творцу его же стихи, подарить ему возможность прозвучать век спустя так же звонко, как и когда он писал – это настоящий акт проявления любви. Как многие другие, я верю и даже знаю, что время нелинейно, будущее происходит сейчас и прошлое тоже происходит сейчас, поэтому там, позади, где-то слышно стихи, сто лет спустя переделанные в песни. Любое действие, совершенное с посылом «живи вечно» - это воплощение любви в её высшей октаве, даже если оно направлено назад. Поэтому если вам чем-то дорог Мандельштам, есть смысл потратить время на этот альбом. Да, он очень хорош.


Конечно, меня больше всего поразил Оксимирон, чьим треком всё заканчивается. Ну никак не могло быть иначе. Не знаю, как этому человеку удаётся превращать рэп в медитативную музыку, а очень страшное стихотворение – в глубокий внутренний речетатив. Если закрыть глаза, пока звучат слова, можно почувствовать, как время отрывается от тебя, как ты уже стоишь где-то отдельно от мира, сам по себе, наделённый властью, которая всегда была с тобой, даже если ты не знал ей названия. Да и сейчас ещё не знаешь.


С Днём Рождения, Осип Эмильевич. Это всё для вас.

Красивый мой, прекрасный (2)

Толстые корни деревьев переплетались под ногами, превращались в змей, пытались обвить за щиколотки, но он успевал вырваться и продолжал нестись дальше. Так казалось. Мир вокруг сливался в сплошной неразличимый зеленый туман, и откуда-то Эмиль знал, что нельзя останавливаться, нельзя пытаться рассмотреть происходящее в статике, ни с коем случае, ни за что. Мыслей в голове долго не было. Вообще никаких. Постепенно стало тяжело дышать, но он старался не обращать внимания – черт с ней, с болью, черт с ним, с этим телом, всё, что я могу сделать не так, я давно сделал, терять мне уже нечего.
Остановился, только когда упал. Споткнулся о ветку и рухнул в кучу каких-то листьев и лужу грязи; еле успел оттолкнуться ладонями от влажной, черной земли. Отстраненно, ещё не чувствуя боли, увидел как на землю упали несколько капель крови. Ага, нос, видимо, разбил. А, ну и ладно. В остальном, кажется, цел.
Поднялся, вытер кровь рукавом, посмотрел на свой грязный рукав и на размазанные полосы крови на ткани, и вдруг сказал вслух:
- Я был влюблён.
Звук собственного голоса показался Эмилю неприятным. Хриплым, как голос зверя, который впервые жизни попытался заговорить. А ещё Эмиль почувствовал стыд. Словно всё, что собирался сказать дальше, было недостойно того, чтобы делиться этим с целым лесом, с чем-то большим, чем он сам. Это ведь была какая-то мелкая бытовая ерунда, история разбитого сердца почти тридцатилетнего мальчика, никогда не знавшего в жизни лишений. Самому не смешно, нет? Может, заткнешься?
Но он не смог:
- Мы познакомились где-то год назад, в гостях у общих друзей в Гамбурге. Это, если что, на противоположенном конце Германии. Далеко. Когда я её увидел... – он попытался подобрать менее пафосное слово, но все равно сказал: - .... меня пронзило. Как подростка. Она оказалась крутым математиком, преподавателем Людвигского университета, и ещё поэтессой. Читала нам свои стихи в перерывах между беседой, срывала аплодисменты, никого и ничего не стеснялась. И знаешь что? Я, кажется, до сих пор нахожуюсь в той квартире и слушаю её стихи. Даже сейчас.
Эмиль поднял глаза и увидел очередную скульптуру – огромную медную человеческую голову. Вместо ушей, глаз и рта у медной головы были крупные проемы, а круглый рот был приоткрыт в крике. Она лежала на боку. Будто человек без тела решил приложить к земле ухо. Эмиль подошел ближе, снял с плеча сумку. Положил рядом с собой и тоже лёг на землю. Сначала на спину, затем перевернулся на бок, чтобы оказаться с головой лицом к лицу. Лежал так какое-то время, прежде чем продолжить:
- Она была намного старше меня. Ну сильно намного, лет на семнадцать. Я об этом, правда, тогда особо не думал. То есть думал, конечно, - заботливые восточные родители, помнишь, - но в итоге отбросил все переживания, потому что перестал видеть в них смысл. Ну да, сложная история. Только легко у меня в любви никогда не было, и что теперь, бояться? Нельзя бояться, когда весь твой мир раскалывается на части от звука чего-то голоса, это я точно знаю. Даже сейчас. В общем, я забил. И немедленно с ней подружился. А со временем сумел её убедить, что со мной можно не только дружить. Я, знаешь, умею быть обаятельным. Да и не то чтобы я прилагал много усилий или навязывался. По крайней мере, так мне казалось.
Слова уходили в землю, как капли воды. Чем дольше Эмиль говорил, тем больше ему казалось, что звуки собственного голоса проходят через его тело насквозь и выходят как чужеродные организмы: всасываются в камни, в траву, в почву под ней, во всё, к чему он прикасался. Когда это происходило, Эмиль испытывал невероятное, невозможное чувство, о существовании которого успел забыть.
Облегчение.
- Но я ошибся, - тихо сказал он. – Это, наверное, уже очевидно. Когда начался чертов карантин и стало невозможно перемещаться даже внутри страны, мне стало... не до того. Первый месяц точно. Поэтому я не сразу заметил, что что-то сломалось. Но не во мне, правда. Она стала реже звонить, на сообщения отвечать через раз, а на все мои предложения добраться до неё с приключениями вежливо отшучивалась. Да, возвращалась потом, извинялась, убеждала, что дело не во мне и вообще это ничего не значит. Мне смешно было тогда: вот, оказывается, как чувствуют себя страдающие девочки, когда Тот Самый мальчик с ним не разговаривает! Я сам стал такой девочкой. Но думал: ну ладно, всё-таки апокалипсис, все его по-разному переживают. А пару месяцев спустя, - предупредив, конечно,- всё же сумел прорваться к ней на север страны. Чувствовал себя при этом таким героем! Вернувшимся в Итаку Одиссеем, никак не меньше, - он рассмеялся. – А несколько дней спустя, как раз когда я рассказывал какую-то ерунду про свой героический прорыв и строгих немецких кондукторов, она взглянула на меня по-доброму, с настоящим таким, искреннем умилением и сказала очень мягко: «Я хочу дружить».
Стоило ему повторить эти слова, преследовавшие его дольше, чем следовало, как Эмиль почувствовал, что они оторвались от него, вырвались с силой. И ушли. Очень боялся, что не уйдут. Слова горели огнём на нёбе, опустились к горлу и вышли наружу с мощным толчком, как выпущенные из тела стрелы. Отпустили его. Да, Эмилю было ещё, что сказать, как продолжить эту историю. Он мог рассказать, как опешил, как сильно переживал... но остановился, сдержал себя. Понял каким-то шестым чувством: здесь предел. Дальше отдавать будет нечестным, и так уже слишком много отдал.
Какое-то время Эмиль ещё лежал на боку, молча глядя в пустые глаза медной головы, потом поднялся, стряхнул с себя землю и пошел.

Стало темнеть.
Эмиль не знал, куда идти, чтобы попась обратно к машине. Хотя, честно сказать, не спешил возвращаться. Темноты он не боялся лет с двенадцати, с тех пор как понял, что чудовищ можно отогнать звуком собственного голоса, а в самом Вильнюсе его сейчас никто не ждал. К тому же, смотритель парка сразу дал понять, что оставаться в лесу можно допоздна, так почему бы нет? Других людей он за весь день так и не встретил, но почему-то был уверен, что какие-то смельчаки вполне могли оставаться здесь ночевать. Вряд ли же смотритель с художником бегают за нарушителями по всему музею и выволакивают их отсюда в четыре руки.
Фыркнул.
Из тонкого и прозрачного свет постепенно становился синим, густым. Эмиль отхлебнул воды из фляги, которую нес в сумке, и боковым зрением заметил, что проходит мимо скульптуры медного странного существа с головой коня. В том, что было руками, существо держало веретено, а остаток его туловища напоминал плохо скрепленный медный скелет. Эмиль немного поглядел на него, прежде чем пойти дальше. Вскоре он наткнулся на движущиеся по часовой стрелке металлических скульптур в форме изогнутых вовнутрь листьев ясеня - эти штуки почему-то напомнили ему ядовитых кобр пустыни, кружащихся в танце дервишей. Красиво.
Но остановился Эмиль, только когда увидел перед собой огромный покрытый мхом валун, по форме похожий на человеческое сердце. Художник, превративший камень в искусство, тоже обратил внимание на его необычную форму: «сердце» было насквозь пронзено крупным металлическим шурупом. Разбито? Эмиль усмехнулся, сделал пару шагов вперед. Взгляделся.
Чем дольше он смотрел, тем больше ему хотелось произнести слова, которые причинили бы боль. И чем дольше он ждал, тем сложнее было заговорить.
- Я называл его Феб, - сказал Эмиль.
И не позволил своему голосу сорваться.
– Феб «Солнце», - продолжил он. - Так он сам называл себя в пятнадцать лет, когда мы познакомились в сети на литературной ролевой игре по вампирскому «Маскараду». Скромностью он, как видишь, не страдал. Я сам даже не помню свой ник, помню только, что Феб сразу стал звать меня «Миля». «Милый» или «любимый» на его родном латышском. Ему это казалось дико забавным, а меня, как ни странно, почти не раздражало. Ну, в отмеску я просто обращался к нему «джан», «душа моя» по-азербайджански. И не просто «джан», нет, я ещё и фамильярно так гласную растягивал. Джаа-ан, - Эмиль рассмеялся.
- Так мы и росли, Феб – в Риге, я – в Баку. Два книжных червя, пытавшихся быть крутыми ролевиками, великими выдумщиками, певцами и сообщниками. Феб быстро стал мне не просто другом. Названным братом. И знаешь что? – Эмиль всё ещё не шевелился и смотрел прямо на камень. - Будь у меня родной брат, я бы не смог любить его сильнее. Ни за что.
- Когда мы подросли, стали друг друга навещать, - сказал он. - Так часто, как могли. Когда Феб впервые приехал в наши края, вышел на мой балкон и увидел Каспий, он заорал. Я тогда даже испугался. Серьёзно, до сих пор помню тот ор. Я только позже понял, что это от восторга. – Эмиль улыбнулся, вспоминая ту сцену. - А потом Феб взял и запел.
- Знаешь, как он пел? – спросил Эмиль у камня, у леса, у всего мира. - Как никто не свете. Даже она так не могла. Никто не мог. Поверь мне на слово.
Эмиль прекрасно помнил, что это была за песня. Laiks, «Время». Позже, уже много лет спустя, он прослушал всю латышскую рок-оперу «Kaupēn, mans mīļais!» целиком, но предпоследнюю песню, Лайкс, Время, всегда осознанно пропускал.
Не мог иначе.
- Несколько лет спустя, когда я уже жил в Германии, в Риге мы познакомились с Триной. Сходили на одну из её выставок в Старом Городе, пришли в полный восторг, там же подскочили к строгой художнице, чтобы познакомиться, и, конечно, заболтали её полностью. Остались с ней в галерее уже после закрытия, помогли убрать всякий хлам, сидели потом вместе на полу до четырех утра, пили белое вино и ели имбирное печенье пипаркукас. Как раз перед Рождеством дело было. – Эмиль улыбался. – С тех пор дружили втроем. Сила Трёх! - шутили мы. Два голоса и кисть. Союз трех великих волшебников.
- Трина первой заметила, что что-то не так, - сказал Эмиль. - Может, потому что они с Фебом жили в одном городе. Позвонила мне в начале марта и прямо сказала: слушай, Фебу совсем нехорошо, он третий месяц не приходит на встречи, не отвечает на сообщения, через раз поднимает трубку, а когда я прихожу его навестить, делает вид, что никого нет дома. Но я же знаю, что есть.
- Я тогда очень испугался, - сказал Эмиль. - Феб-то и раньше впадал в анахорейство, особенно когда расставался с девушками, которые всегда были любовью всей его жизни. Но постепенно такое стало происходить всё чаще и без видимых причин. Он просто брал и пропадал на месяц или два, а потом возвращался, просил у нас прощения, отшучивался, говорил: старею, никого не хочу видеть, да все хорошо со мной, забейте. И, честно сказать, я частенько забивал. Не хотел быть назойливым. Мы с Триной оба не хотели – понятно же, что у всех нас своя какая-то отдельная индивидуальная жизнь, которую целиком с друзьями не разделишь, даже самыми близкими. Но в то же время мы просто... ну как объяснить? – чувствовали, что это не просто хандра. А как ему помочь, не знали. Не насильно же к врачу тащить, правда? Хотя, может, и следовало. Конечно, следовало.
Не договорил. Физически ощутил, как сжимает горло, зажмурился, закашлял и кашлял до тех пор, пока глаза не стали влажными. Открыл сумку, вынул бутылку с водой, отпил ещё глоток, чтобы успокоиться. Слёзы вытирать не стал.
- В общем, я сразу после того разговора купил билет в Ригу. Но не улетел, потому что из-за работы долгий отпуск взять быстро не получилось. Германия. А потом... – Эмиль пожал плечами, - ну что потом. Билет у меня был на двадцать первое марта, а семнадцатого Германия практически закрыла воздушные границы. И тогда я принял самое глупое решение в своей жизни – послушаться и подождать с отлетом. Болезни страшные по воздуху летают, думал я. Мало ли что может случиться? Мои-то родители живут в Баку и здоровы, а у Феба отец диабетик. Ну ничего же не произойдет, если я ещё месяц подожду? Трина, опять же, в Риге. Всё будет хорошо.
- Двадцать первого марта я никуда не улетел, - сказал Эмиль, сосредоточившись на том, чтобы просто сказать. – А первого апреля Феб повесился. Такой шутник.
Сказал – и замолчал. Потом медленно, очень медленно сел на землю. Какое-то время так сидел, пока не закрыл ладонями лицо и не заплакал, нет, завыл, как ребенок. Ни говорить, ни рассказывать ничего больше не мог: ни о том, как месяц потом не выходил из дому даже за продуктами, ни о том, как не нашел в себе силы поехать на похороны, и уж точно не том, как месяц спустя Трина прислала ему вещи, которые Феб оставил у себя в квартире, подписав коробку ручкой «для Милю». Какого черта! Коробку даже не открыл. Ненавидел мертвого Феба всем сердцем, не мог простить. Чертов инфантил! Так злился, что до этого самого дня ни с кем о нём толком не говорил, даже с Триной. Только намёками, полуфразами, а открыто – никогда. Ей было хорошо – новая работа, ученики, школа, некогда убиваться. А он, наверное, и за несчастную любовь свою гамбургскую так цеплялся, чтобы можно было страдать по какому-то другому, нормальному поводу, по обычному живому человеку. Не-мертвецу.

Когда немного успокоился, было уже очень темно. А когда вдруг запел любимую песню Феба – сначала невнятно, потом громче, - сам себе не поверил. За три месяца, что Феба не было на свете, даже думать не мог о пении, просто вычеркнул это свойство из своей памяти как несуществующую ложь. А теперь он, Эмиль, сидел на литовской земле, в непроглядной лесной тьме, замерзал и пел своему мертвому другу его любимую азербайджанскую песню «Yalgizam, Yalgiz» Рашида Бейбутова. «Одинок я, одинок».
Знал откуда-то, что если Феб и услышит его, то только сейчас и больше никогда. Не в этой жизни точно.
Никогда ещё ничего так четко не понимал.

Könlüm sənin əsirin, qəlbim sənindir, yar,
qəlbim sənindir...

Мое сердце, милый друг, у тебя в плену, яр,
У тебя в плену.
Почему не хочешь ты, на меня взглянуть, яр,
на меня взглянуть?
Ты капризен и беспечен, но не забывай,-
Красота, мой друг, не вечна, ею не играй.


Готов был поклясться, что кто-то опустился рядом на землю, когда прозвучал первый куплет. Сел близко, прислонился спиной к его спине. Эмиль узнал и это тепло, и прикосновение: ни с чем не смог бы его спутать, ни в этой жизни, ни в следующей. Но вместо того, чтобы в ужасе заорать или обернуться, крепко зажмурил глаза – так крепко, как только мог.

Голос мой зовет, яр, голос мой зовет.
Одинок я, мое сердце с тобой встречи ждет.
Ты капризен и беспечен, но не забывай,-
Красота, мой друг, не вечна,
Ею не играй.

***

Эмиль идёт по лесу.
Его несёт шелест, камни, шелест и земля. Эмиль идёт по лесу с закрытыми глазами, вытянув руки в стороны. Эмиль дышит, – макушкой, носом, ртом, ладонями, - пытаясь перенести через тело всё, что можно перенести дыханием, и, пожалуй, немного ещё. Эмиль идёт по лесу, - слепой, уязвимый, открытый к удару, - и не помнит уже, как сделал тот самый, первый, самый страшный свой шаг.
Но он помнит другое.


Например, почему решил идти по лесу слепым. Да потому что понял, что это был единственный способ уйти от камня-сердца живым. И не потому что мёртвый друг, притянутый голосом, пожелал ему зла - конечно, нет. Просто Эмиль осознал, что незаметно для себя потревожил то, с чем и разговаривать не умел, а уж смотреть этому нечто в глаза - и подавно.

Эмиль идёт по лесу, пытаясь стать частью чего-то, что больше него. Он отлично знает, что любой его шаг может стать последним. Неверный поворот, пропущенный удар сердца, скользский камень под ногой, и та сила, что всегда стоит за левым плечом, положит ладонь ему голову. В то же время Эмиль знает, что любой верный ход ненадолго сделает его для леса своим, защитит, скроет от опасности. От тех, кто идёт за ним.
Эмиль борется с ужасом.
И, чтобы не умереть от него, шепчет всему лесу:
- Ты для меня столько сделал, столько всего забрал. Пожалуйста, не надо. Как бы сильно ты ни пугал, я не хочу бояться. Не заставляй меня.
Сухие ветки с хрустом ломаются под его ногами; кочки, кусты и камни бросаются под ноги, сбивают шаги, замедляют их. Удивительно, что он ещё цел.
- Сказать честно, - говорит Эмиль громче, с упорством маньяка не открывая глаз, - ты самый красивый лес из всех, что я встречал.
И не врёт.
- Gözelim, yar gözelim, - он поёт, сам не веря, что ещё помнит слова этой песни. – Красивый мой, прекрасный.

Красивый мой, прекрасный,
Взгляни же на меня,
Я здесь стою, несчастный,
Взгляни же на меня.


Он не открывает глаз, но видит, не опускает рук, но ощущает тепло подушечками пальцев. Он по-прежнему слеп, но знает, что лес слышит его, слышит и отпускает; вот лес почти закончился, остался позади.
Эмиль не гадает, куда же пришел. Просто делает первый шаг, затем второй, третий - возможно, он бывал здесь раньше. Наверное, ему сейчас следует дать себе больше времени, прежде чем решиться открыть глаза и посмотреть вживую.
Но он решается сразу.

Ночью алтарь единства литовского народа выглядит иначе. Если смотреть на него, расфокусировав взгляд и подслеповато прищурившись, можно увидеть, что у девяти каменных столбов есть глаза и уши, которые глядят прямо на тебя, как мифические великаны. Если не испугаться и продолжить смотреть, можно осознать, что и костер в центре,ещё днём казавшийся тлеющим котлом, тоже живой: поёт высоким женским голосом и упирается фиолетовыми языками пламени в самое небо.
Эмиль так устал, что не может вести себя как нормальный человек. Не может кричать, не может сходить с ума от ужаса. Он смотрит на костер и болезненно щурится, смотрит на великанов и не чувствует страха; шатаясь, он подходит поближе, падает им под ноги и отпускает себя.
***

- Тот, кто приходит сюда спастись, спасается силой своего намерения.
Такой знакомый голос. Эмиль делает попытку разлепить веки, но без толку; глаза открываются, но окружающий мир остаётся тёмным и рассыпчатым, как мокрый песок.
- Это ничего, - усмехается голос у самого уха. – Не напрягайся, а то снова в обморок грохнешься. И так уже сегодня всё из себя выпустил, что смог. Шутник.
Эмилю тяжело сосредоточиться, но, кажется, он действительно узнаёт говорящего. Яркий свет льдистых глаз пробивается к нему даже сквозь дым и темноту - и Эмиль узнает.
- Попросить сил – это было правильное решение, - произносит уже кто-то другой. Тоже знакомый. – На такие просьбы мы всегда отзываемся. А вот с валуном ты зря связался, он мрачный парень. Чуткий народ обычно от него подальше держится, так, поглазеет немного и дальше бежит, а ты из всех артефактов именно ему всё выложить решил, да ещё и спел. Не жирно будет? Вот чем тебе кобры не понравились? Они бы все твои слова тут же наверх вынесли, а не в себя впитали, не просто так кружатся. Я даже думал, тебя спасать придётся.
- Оставь ребёнка в покое, - насмешливо отвечает художник. Теперь все слова даются ему легко или Эмиль просто понимает язык, на котором с ним говорят. – Зато сердечко черное солнце ему вернуло на пару минут. Чем не награда? Хорошо же спел, рожа наглая. – И обращается к Эмилю доверительно. – Девчонкам ты тоже страшно понравился. Ну, девчонкам только скажи, что они красавицы, сразу тают. Жаль, что люди не догадываются рот открыть и комлимент сделать. Ты - редкий зверь.
Эмиль чувствует, как на его макушку опускается тяжелая, горячая ладонь. Он дергается и орет, потому что это больно. Эмиль вопит и пытается вырваться, но он слеп и, кажется, бессилен; крепкие руки уже держат его за ноги и руки, а строгий голос художника над его головой говорит:
- Ну-ну! Успокоился. Слепым мимо девчонок прошел, а теперь вопишь. Потерпи, мы для тебя стараемся.
Но Эмиль не может успокоиться. Ему страшно, как не было никогда, даже совсем недавно, там, одному в лесу. Ужас стекает с его макушки, ужас катится по рукам, ужас гложет туловище, заливает ноги. Эмиль хочет, чтобы всё это прекратилось, только бы прекратилось, только бы прекратилось, пожалуйста!
Кто-то молча касается рукой его руки. Кто-то третий.
Эмиль узнает и, дернувшись в последний раз, замирает.
- Ты ведь тоже сделал для нас невозможное, - спокойно произносит смотритель парка. – Подарил нам песни, которые здесь никогда не могли бы прозвучать. Мы давно, очень давно живем, а даже не знали, что такое бывает на свете. Такое здесь ещё никто не пел – ни этим языком, ни духом. Понимаешь? Дар требует дар – закон Гебо. Такой долг, как у тебя, мало кому удается отдать, но тебе удалось. Мы тебя спасли, а ты сделал нам равный подарок.
Эмиль ничего не понимает, ему, честно сказать, всё равно. Ему очень страшно: горячая лава продолжает накрывать - нет, не тело, - всё его существо, и Эмиль скулит от ужаса, становится маленьким, крошечным, как зерно.
- Ладно-ладно, - говорит первый голос, но уже без насмешки. – Ещё чуток потерпи, а завтра будет новая жизнь. Это я обещаю.
А третий гость не говорит ничего.
Мир в голове Эмиля разносится на краски. Вот мир алый, как маки, нет, рыжий, как глина, нет, желтый, как охра. Луч света, который Эмиль днём пытался поймать руками, сам ложится сверху, кладет голову ему на грудь. Эмиль видит – открытыми глазами – как из его сердца вырывается стая ослепительно белых птиц, но куда они держат путь, увидеть не успевает: его мир уже голубой, как озеро, нет, синий, как океан.
Когда огонь приливает от ступней к макушке, как волна к скале, когда глаза наливаются светом розовым, как апрельский рассвет, когда тело растворяется вовне, как мираж пустыни, Эмиль превращается в пену, уходит в землю и теряет себя.

***

Он просыпается, когда небо начинает светлеть.
Какое-то время в его голове нет ни воспоминаний, ни мыслей. Только пустота. А когда он, наконец, находит силы подняться, то зачем-то отстранённо замечает, что сумка всё ещё при нём. Проверяет: кошелёк на месте. И ключи. Это важно. Да?
К парковке он идёт, кажется, целый час, хотя она буквально в нескольких шагах. Ещё издали замечает, что капот машины покрыт мелкими бусинками росы, которые блестят на свету как россыпь бриллиантов. Он смотрит на них и думает: как красиво.
Он встает рядом с машиной, кладёт ладонь на россыпь мерцающих бусин воды. Влага, проникающая в кожу, заставляет его ещё немного проснуться. Воздух пахнет острой свежестью, которую можно ощутить только по утрам. Не убирая ладони с капота, он оборачивается и смотрит на горизонт.
Там вдали, где небо сливается с землёй, проступают тонкие розовые прожилки рассвета. А сквозь облака, как краски сквозь ткань, начинают появляться большие воздушные шары. Один за другим. Три, пять, шесть, восемь.
Эмиль стоит и смотрит на десятки новых солнц, восходящих над его головой.
И улыбается.

"Глупец, не знающий себя, проснись"

Творчество Хикмета Поладзаде, азербайджанского рок-музыканта, больше известного под псевдонимом Кара Дервиш ("Черный Дервиш") до сих пор проходило настолько мимо меня, что я о нём только и знала, что он есть. Но тут на днях, благодаря наводке друзей, меня накрыло этой песней, и понеслось.

"Глупец, проснись" - песня, посвященная азербайджанскому поэту-мистику Имамеддину Насими, казненному за богохульство в пятнадцатом веке. Наполовину она сложена на его же стихи. Легенды гласят, что на смертном одре Насими продолжал читать палачам свои стихи - в смерти, как и в жизни, восхваляя своё бессмертие и богоподобность. Говорят, один из его мучителей, духовное лицо, глядя на происходящее, оскорбился и заявил, что "даже капля крови этого еретика, коснувшись тела правоверного, осквернит душу последнего и отправит её в ад".

И, конечно, как только эти слова были произнесены, кровь умирающего Насими брызнула мулле прямо в лицо.

Зелёный

Сейчас я переживаю удивительный опыт прочтения этой книге в городе, о котором она написана. Описать свои ощущения практически не могу, но пока, наверное, и рано пытаться.

Главное, что книжка, вопреки всему, теперь есть в электромагазине - и всем нам очень крупно повезло.


Лето-морок

Июнь

Ничего не помнить о первых днях лета, просто стараться дышать: утром, днём, вечером, ночью. Встречать друга, провожать друга, вдруг оборвать всё, сесть в самолёт и улететь на север, где обычно всегда дожди, но специально для тебя, только на эти пять дней – свет и солнце. Почти. «Здесь бы жила моя тёмная сторона», вдруг говорит почти незнакомый голос печатными буквами, и ты соглашаешься: да, конечно, это же Глазго, здесь тёмная песня, тёмная сторона, торжество серости над печалью. Дальше разговоры, дальше поезда, лентой вниз дорога, и вот уже лес, река, замок на холме, мокрые листья под ногами и застрявшая в горле тоска. Вспышка солнца - и вот уже Эдинбург, город колдовства, ты здесь, ты ходишь по улицам, ешь бутерброды под лучами палящего солнца, почему-то не чувствуешь себя дома, спускаешься в тёмный подвал, варишь синее зелье, смеешься. Идешь обратно наверх, попадаешь на суд, глядишь прямо в глаза своему инквизитору. Ни черта не боишься.
Снова Глазго, танцы с незнакомцами, танцы на кровати, ленивый взгляд в окно на проезжающий мимо туристический автобус с китайцами. В который раз за день берешь телефон, слушаешь голосовое сообщение, в ответ пишешь твёрдое «у тебя.всё.будет.хорошо», закрываешь глаза, выдыхаешь. You are a fish. Don’t suffer.
Последний день перед отъездом полон боли физической, некуда себя деть, хочется сгинуть. «Поехали к коровам», говорит рыжий друг, давай попробуем, неуверено отвечаешь ты, но на полпути понимаешь – не к коровам, не к коровам, слишком далеко, надо ближе. Надо на кладбище.
Стоишь на самом высоком холме кладбища, впереди закат, позади – могильная плита неизвестного человека, рыжий друг указывает пальцем вниз: вот тот мост соединяет мир мёртвых с миром живых, смотри на него, смотри, смотри.
Смотришь на гаснущее небо, подбрасываешь в ладони обнаруженные в кармане кости – что выпало, что будет, скажи мне, пожалуйста?
Нет ответа.

Снова домой
Приезжает мама, молчишь, борешься с собой, молчишь, потом всё-таки заговариваешь, слёзы, слёзы, слёзы и облегчение. Уговариваешь маму учить английский, жизнь сразу почему-то становится немного добрее, работа-дом-работа, прогулки у реки, в августе надо сдавать математику, ненавижу математику, что делать, куда бежать.
Некуда бежать – факториал, формула дискриминанта, - мысли невпопад: интересно, если бы на свете не было человека со смеющимися глазами, мне бы хотелось смеяться чаще?

Июль

Работа, работа, перейди на Федота. Те же прогулки, те же книги, август всё ближе, пытаешься охватить неохватимое – арифметика, алгебра, комбинаторика, - но зря пытаешься, так нельзя бежать, надо остановиться, надо выдохнуть, дышать надо хотя бы иногда. Но дышать некогда. “Available?“ – изредка спрашивает скайп голосом близкого человека, и тогда находишь время для звонков, редких осмысленных минут всего месяца.
Как-то раз сидишь в кресле, смотришь на экран компьютера, вдруг понимаешь – всё. Обрывается. Там, в далёком южном Баку – обрывается. Закрываешься в ванной – тошнит – да что же это такое, я же не хочу ничего знать, за что мне это знание, забери его, унеси его, уйди прочь, отпусти меня.
обними меня - обмани меня - миражом чужим - помани меня
Ни о чем не думаешь, заставляешь себя молчать, а в один из таких молчаливых дней встаешь с дивана - и вдруг падаешь.
You wanna pass out - pass out! - беззлобно хохочет голосовое сообщение. - Что хочешь, то и делай!
Щеришься зверем, стряхиваешь слабость на чистой злости.
Лучше быть в ярости, чем в слезах.

Пускай ваш Восток не покроется тьмою,
а Запад ваш пусть не покинет вас, канув во тьму.
Ищите в песке след того, кто был ранее мною.
Вы с ним незнакомы пока. Улыбнитесь ему.

Август

Звенит колокол

Уезжает мама, квартира снова немая, закрываешь дверь и поёшь в полный голос, чтобы заполнить чем-то эту жуткую пустоту. Арифметика, свойства чисел, работа, расстояние – экзамен через неделю – ты не готова, так получилось, осталось надеяться на чудо, но чудес на раздаче не хватило, вот тебе - слабый результат. Ходишь по Дюссельдорфу и снова, по нарастающей, чувствуешь себя зверем, ничуть даже не расстроенным – разъяренным. Говоришь себе: хорошо, мон ами, не получилось сейчас, получится позже – watch me. Знаешь, что не врешь.
Возвращаешься домой, вот уже новый рассвет.
- У меня к вам по-настоящему серьёзный вопрос, - смертельным тоном говорит златоволосая коллега Ю., - по-настоящему серьёзный вопрос, девы, слушайте внимательно.
Замираешь.
- Через неделю я лечу к своему принцу за океан – ДЕЛАТЬ ЛИ МНЕ СВЕЖИЙ ПЕДИКЮР? ИЛИ ТАК СОЙДЕТ?!
Хохочешь так дико, что навсегда запоминаешь тот пронизанный солнцем день.

Улыбнись, убогая!
Рассмейся, строгая!
Танцуй, легконогая,
на столе!
Пусть дрожит сильнее
да щемит больнее
под тонкой шеей
муравей в смоле!


У меня есть новости, - иногда сообщает скайп, - хорошие и плохие, плохие и хорошие.
Как и у меня, - отвечаешь ты, - как и у меня.
Кажется, у нас всегда всё происходит одновременно.
Кажется, да.

Читаешь книжку Патти Смит, ныряешь в Нью-Йорк шестидесятых, так глубоко ныряешь, что иногда забываешь дышать. Спасаешься её словами, смеешься её шуткам, переживаешь за всё, что уже было, и понимаешь: да мы бы точно подружились с ней в каком-нибудь другом, параллельном мире, где всё не так, как здесь!
Где всё не так, как здесь.
Снова жара на улице, а ведь казалось, что лето уже совсем ушло, но нет, нет, мы ещё поборемся. Не можешь уснуть, никак не можешь уснуть, вот уже пятница, три часа ночи, кружится голова. Телефонный звонок.
- Я тебе сам хотел рассказать! – говорит человек со смеющимися глазами. – Сам хотел рассказать, пока ты ни от кого другого не услышала!
- Да я давно всё знаю, - отзываешься нарочито скучным голосом (июль-монитор-тошнота-зачтомнеэто). – Как её зовут?
- Ты потрясающий друг! Теперь ты всё знаешь, вот скажи, я буду счастлив, скажи, скажи, я буду счастлив?! - светлый, славный ребёнок, откуда ты взялся, образ такой чистоты?
На секунду закрываешь глаза – я так больше не могу, заверни меня в фольгу, прокопти меня в трубе, раздари по голытьбе, – открываешь глаза, говоришь твёрдо:
- Ты будешь очень счастлив. Всё будет хорошо.

Ты меня не догонишь, друг.
Как безумец, в слезах примчишься,
а меня - ни здесь, ни вокруг.

Ужасающие хребты
позади себя я воздвигну,
чтоб меня не настигнул ты.

Постараюсь я все пути
позади себя уничтожить, -
ты меня, дружище, прости.

Ты не сможешь остаться, друг
Я, возможно, вернусь обратно,
а тебя - ни здесь, ни вокруг.


Два дня не встаешь с кровати, как резаная орешь в подушку, на третий день, наконец, хочешь заснуть, но вместо этого заставляешь себя встать, встать и идти, куда угодно, куда угодно, только бы прочь, например, на винный фестиваль совсем недалеко от дома, у реки. Находишь свободную лежанку, садишься, молча дочитываешь книжку Патти, пьешь вино и не плачешь.
Понедельник, вторник, день Одина-Тора-Фрейи. Работа-работа. Вместо дел решаешь математические задачи, которые внезапно обрели смысл. Перед сном читаешь стихи Хатуля, («а я – заколдую себе лицо: ты меня никогда не сможешь узнать. не крути кольцо, не крути кольцо, а то я – случайно – приду опять») повторяешь их про себя как заклинание. («обвини меня – прокляни меня – оседлай коня – догони меня»)

Засыпаешь и чей-то голос во сне говорит: смотри, почти уже осень.
Почти осень пришла.
Расколдуй меня.

например, сегодня

Состоялось моё первое полноценное знакомство с аудиокнигой. Следует признать, что в целом я сам концепт недолюбливаю и, будучи настроенной консервативно, считаю, что книги все же следует не слушать, а читать. Глазами. Желательно при этом, чтобы книгу можно было держать в руках и листать, шурша бумажными страницами. Сделам это драматическое признание, я, конечно, моментально попадаю в ряды вымирающего подвида человечества, но ничего не поделаешь - пока предпочитаю стоять на своём с упорством филолога-маньяка.
С другой стороны, помимо чтения в моей жизни существует еще одна страсть - иностранные языки. За последние два года, что я живу в Германии, мои более чем скромные знания немецкого прокачались до способности сдать письменный экзамен по европейского праву, - предмет, который с трудом давался даже носителям языка, - на твердоё "хорошо", а также до способности без особых затруднений проходить на немецком собеседования по приему на работу. Тем не менее, до действительно свободного владения языком мне еще топать и топать, как до Эвереста. В последнее время стало ясно, что та степень "погружения", которая была у меня до сих пор (нерегулярное общение с носителями, учеба, бытовое общение) стала слишком поверхностной для того, чтобы помочь мне когда-нибудь заговорить на немецком идеально. То есть, следовало немедленно усилить нагрузку, для того чтобы через какое-то время (возможно, продолжительное) увидеть желанный результат.
Поэтому примерно два месяца назад я стала регулярно смотреть кино и сериалы в немецком переводе, и читать намного больше художественной литературы. Гораздо позже, преодолев вышеописанные психологический блок, я осознала, что прослушивание аудиокниг на этом языке равно полноценному лингафонному занятию и может оказаться весьма и весьма полезным. А еще под звуковое сопровождение очень удобно бегать/гулять (здравствуй, Капитан Очевидность).
В общем, я подошла к вопросу серьезно и вчера долго и придирчиво выбирала в книжном магазине свою первую аудиокнигу. Смутно припомнив, что несколько лет назад очень хотела прочесть этот роман, остановилась на 1Q84 Харуки Мураками. Как выяснилось сегодня, более удачного выбора не могло быть. Книга еще, разумеется, не прослушана до конца, но достаточно сказать, что вместо обычных тридцати минут, которые я провожу за ежевечерней прогулкой, я сегодня полтора часа колесила по своему крошечному городку, пытаясь найти какие-нибудь новые, неизведанные доселе маршруты, которые бы точно не привели к моему дому и позволили походить-послушать еще чуть-чуть.
Под конец меня предательски подвел mp3-плеер, перепутав последовательность файлов и ВРУБИВ НА ПОЛНУЮ ГРОМКОСТЬ In Extremo вместо следующего книжного файла, чем заставил меня передернуться, вздохнуть, смириться, молниеносно выключить плеер, чудом успев не оглохнуть, и наконец отправиться домой.
Очевидный итог: я прониклась. И мне очень интересно, как всё пойдет дальше.

Muhibbiyim - hoş halim / Великолепный Век

Пятиминутка сентиментальности.
Поскольку турецкое телевидение я уже полтора года как не смотрю, так и пропустила окончание этого сериала. Хорошо, что он весь выложен на ютубе и можно наверстать.
Эту сцену оставлю здесь для себя. Она.. значима по разным причинам. А вообще, в который раз повторюсь: истории любви удаются туркам особенно. Романтики, блин. Но в этом случае даже придумывать особо ничего не пришлось. Основано на реальных событиях.
Честно говоря, в самом сериале логических неувязок и затянутостей было вагон и маленькая тележка, но запредельная эстетичность, душевность и ДРАМА все это с лихвой компенсировала. Ну, в моих глазах, по крайней мере.

Если вдруг кому-то интересно, английские субтитры присутствуют. Хотя перевод мне не нравится. Почти все правильно, но не передает.
(на русский ведь тоже переводили? надо взглянуть как-нибудь ради любопытства).
Поэтому стих тоже оставлю здесь для себя.

Meskim, amberim, varim, sevgilim, parlak ayim,
Hakinim, sirdaşim, varim, güzeller içinde sultanim,
Hayatım, hasılım, ömrüm, şarab-ı kevserim,
Сennetim, baharim, sevincim, günüm, gülüm, Ey benim gülen gülüm!
Cinirim, sehirim, zeyranim, gül bahçasiyle bostanim,
Arzum, en deyerli incim, sabahim, sohbetim, ahşamim, sevincim, eylencem, meclisim,
Ciram, güneşim, mumum, Turuncum, benim yataq otdamim mumu,
Akil sahibim, efendim, açigim, öydüm, sultanim, padişahim, emirim, çihan ülkesinde canim,
Nebatım, sükkerim, hazinem, bu alim içinde huzurum, varım, gönül Mısr’ındaki hanım, Stanbulum, Karaman’ım,
diyar-ı milket-i Rum’um, Bedahşan’ım ve Kıpçağım ve Bağdad’ım, Horasanım,
Ыaçı мarım, kaşı yayım, gözü pür fitne, bimarım
Ölürsem - boynuna kanım, meded he na-müsülmanım
Kapında çünki meddahım, seni medh ederim daim
Yürek pür gam, gözüm pür nem,
Muhibbi’yim - hoş halim.


Марина и Сергей Дяченко

Уже не первый раз, дочитав какой-то их роман, я несколько часов сижу оглушенная, не способная сформулировать ни одной четкой связной мысли.
Признаюсь, читала пока не слишком много. Три, теперь уже четыре книги и несколько повестей. И каждый текст - как удар "дротиком" по десятке. Если бы можно было обозначить все одним словом, этим словом было бы - напряжение. Нарастающее, разбухающее как снежный ком психологическое напряжение.
Они мучительно прекрасны, эти тексты. Максимально честные. Предельно жесткие.
Но не жестокие. Авторы ничего не смягчают и не утаивают, но и не упиваются ничьми страданиями. Это не Джордж Мартин. Если вообще можно проводить такую аналогию.
Пока самым сильным по тяжести эмоционально обуха, стукнувшего по голове, был для меня роман Vita Nostra. Сегодня дочитала Долину Совести. И вот, до сих пор тонкие ниточки тянутся от меня к этой книге. Невидимые, прочные.
Еще остался целый сборник. У меня все впереди. Какое счастье.

Кеменкири

ДОРОЖНАЯ ПЕСНЯ

1.
Не рассказывайте мне пастораль:
Долгий мир и только завтра - война.
Черно-красная моя магистраль -
Объездная по лихим временам.
Лягут пятнами на черную ткань
(Как ни глянешь - все серей и бледней)
Эти лица - хоть на память отскань! -
Словно выбелены светом Камней.

2.
Шевельнется под копытами стук
По асфальту ли, по камню? Бог весть.
В Пустоту она ведет, в Пустоту,
Хоть пока и пролегает вот здесь.
Указателей мелькнет кутерьма,
Разбредутся две цепочки огней...
И останется - та самая Тьма
(Ничего-то я не знаю о ней).

3.
Черно-красное - как две полосы,
Что вдали сольются темным огнем.
Хоть песчинку положить на весы
Их судеб - хоть то, что знаю о нем.
Но дорога эта - только семи
Догоревшим - в тех краях, на краю....
Пустоту же не упросишь "Возьми".
...На обочине ее постою.

4.
Не рассказывайте мне пастораль:
То, что после, станет болью в груди.
Не читайте уходящим мораль,
Заклиная "Уходя - уходи".
Не вернутся - жребий их не таков,
Не очнутся, вспоминать не велят...
Обернутся - и на сотню веков
У меня всего и будет - тот взгляд.

21.05.2003