Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

Янтарный город на севере

...где воздух пахнет корицей и тмином, и ещё чем-то странным, чего я никогда не могу разгадать (ревень, цидония? белый шоколад?). По улицам здесь бродят чайки, важные до ужаса, и ходят люди с прозрачными ресницами. Когда жители этого города ложатся спать, им снятся пенистые волны и сосны на песчаном берегу, поэтому глаза у них, когда проснутся, будут цвета холодного балтийского моря. Если бы Рига была человеком, она была бы рыжей, рыжей девочкой, страшно красивой и страшно недолюблённой; в её лоскутных карманах скрывались бы ножи и книжки, а в волосах горели желтые гирляндовые огоньки.

Когда духи места возращаются в Ригу, им порой приходится ходить человеческими путями. Это непросто даже для таких как мы, не то что для волшебных существ, не привыкших к невзгодам, поэтому духи иногда ошибаются, выдают себя случайными фразами, как та пожилая пара неделю назад в аэропорту.
«К чудесам я привыкла», - говорит своёму спутника женщина, когда автобус подъезжает к самолёту. – «К настоящим, обычным чудесам – привыкла, как и все мы. Но того, как эта груда металла летает... Этого я понять не могу».

В самом центре Старого Города старик играет на шарманке. Если подойти к нему, кинуть в шапку монетку и заглянуть в глаза, окажется, что он уже минуту как перестал играть и смотрит на тебя с диким удивлением: ты кто такая? ты меня заметила? Такого не может быть, меня никто не замечает - уже тысячи, тысячи лет.

Когда я в Риге, я замечаю всё: надпись на стене «будь добрее к людям», и страшную апокалиптичную тишину, и бумажные звезды, развешенные в узком каменном переулке. Говорят, первая любовь никогда не перестаёт – так и есть, не перестаёт, не заканчивается. Каждый раз, когда уезжаю, когда машина пересекает мост, я оборачиваюсь, смотрю и стараюсь сохранить в памяти тот свет.

Весь твой вечный янтарный свет.

(no subject)

Путь домой как ковидное время – увязает в тебе, не отменяется, не уходит.

Путь домой – проснуться в четыре утра раннемартовской ночью, включить выступление смешного желтого человека и услышать, как он скажет тебе (конечно, только тебе), что рейсов из Европы в Америку больше не существует, а значит и твоего апрельского полёта не существует, и планов наперёд, и дружеских объятий, и сердечных встреч, и той простой, глупой, пошлой мечты с облегчением расплакаться в аэропорту по прилету – не существует тоже.

Путь домой – всю весну потом провести как во сне, не помня, как правильно дышится, заполняя время тем, что не имеет значения, и каждый день смотреть пресс-конференции уже совсем другого человека, итальянца, взявшегося на себя роль отца всех нью-йоркцев. Жадно смотреть на него, взрослого и мрачного, и думать с надеждой и яростью: скажи нам, Эндрю, скажи немедленно, что город будет спасён.

Путь домой – видеть дом только через буквы и цифры, картинки и видео, и всякий раз мысленно обращаться к нему со словами: поверь, даже если чума теперь с тобой навсегда, я не боюсь ничего, кроме невозвращения.

Путь домой – в первый месяц лета зайти в съемную квартиру в чарующем Вильнюсе, осмотреться с радостью и вдруг увидеть на стене вызывающую черно-белую фотографию со знакомыми небоскрёбами. Стоять перед ней несколько долгих секунд, прежде чем отвернуться.

Путь домой – в светлые минуты болтать в подобном духе: «Общеизвестно, что у городов, как у всех живых существ, время от время случается нервный срыв. И когда такое происходит, городу оказывается срочно нужен хороший психотерапевт. Что значит «откуда ему взяться»? В Небесных Университетах однозначно есть факультет, где все желающие ангелы могут получить соответствующую специализацию! А что ты думал?»
Развернуть мысль:
- Куда больше меня волнует вопрос, что происходит с жителями тех городов, что вот прямо сейчас проходят психотерапию?
И самой себе отвечать с тяжелым сердцем:
- Они уезжают, наверное. Или ждут.

Идти домой – взять билет в обитель джиннов, город множества имен (Стамбул, Истанбул, Константинополь), там встретить родителей, наконец, их обнять. Семнадцать дней потом провести как в тумане, разделяя всё время между объятиями и ожиданием, чтобы в один из тех дней нетвёрдой рукой купить билет за океан и нервно усмехнуться, когда платеж пройдет без проблем и задержек. Все ещё может сорваться, не дразнись, не мучай меня.

Идти – медленным шагом по бескрайнему аэропорту, мысленно протирая ладонью каждую свисающую с потолка разноцветную лампу, светящуюся для туристов, но сегодня – только для тебя, - и просить о чем-то невыразимом, неформулируемом, просто пугающем; да бояться, на самом деле, чего-то просить.

Идти – твёрдым шагом к болтливому пограничнику, протянуть ему паспорт и отвечать на вопросы легко и шутливо, как будто предыдущие десять часов, проведённые в воздухе, успели вытянуть из тебя страх, как иглу из вены, и теперь уже всё, ну всё уже, хватит, надоело.

Быть дома – выйти на улицу. Посмотреть по сторонам. Почувствовать, как осенний ветер щекочет тебя по носу, как бы здороваясь, но ещё не признаваясь, что тоже рад («не зазнавайся»).

По дороге к сердцу острова прислушиваться к себе и видеть, как то, что было пустотой в собственном сердце, заполняется голосами друзей, огнями жёлтого демона, сладкой октябрьской тьмой.

Близок мой край родной

Сегодня должен был быть совсем другой день, но самолёты перестали летать и пришла тишина.
О тоске довольно тяжело говорить. Как и любовь, это чувство истерзано бесконечными попытками его объяснить и теперь поддаётся словам довольно неохотно.
О тоске по городам говорить ещё тяжелее. Гений места обычно настолько больше нас, что любой разговор о нём быстро превращается в песню о над-человеческом, петь которую приходится человеческим голосом, потому что другого голоса нет. По крайней мере, поначалу. Это - шаманский квест.
Моя тоска по Нью-Йорку не вмещается в меня, вот в чем штука. У меня нет для неё правильных слов. Точно не тех, что можно было бы выставить на всеобщее обозрение. Есть только приблизительно правильные – слова Хатуля. Поэтому сегодня они снова будут здесь, потому что так нужно.
И потому что всё, что не сказано об этом городе, всегда не сказано по любви.




И Юго-Восточных Провинций нет,
и Северных тоже нет.
Центральных Земель потерялся след.
Пропал мой Акаллабет.

И нету земли, чтобы воспевать,
и нет - чтобы проклинать.
Некуда больше родных зарывать,
негде их вспоминать.

Настолько далек этот край родной,
далек этот край родной,
что ближе, наверное, небо с луной,
и океан с волной.

Но если сгинул мой Нуменор -
кто скажет мне, отчего
так часто чувствую чей-то взор,
а оглянусь - никого?

Я дважды объехал весь шар земной,
а он - за моей спиной. Настолько близок мой край родной
Близок мой край родной.

Если серьёзно

Выходишь из дому в Европе ровно двадцать пятого декабря и сразу понимаешь, что на свете, кроме тебя, больше нет никого: ни людей, ни теней, ни звуков, всё растворилось, истончилось до едва различимого шороха, и только ты, один, ещё движешься куда-то сквозь весь этот вязкий поток пустоты и света, неумолимо движешься куда-то вперёд (например, в аэропорт).
В аэропорту все люди такие же зачарованные - они только делают вид, что существуют, а на самом деле каждый из них – это иллюзия, морок, созданный во имя всеобщего удобства и орднунга. Ничего страшного, колесо года никогда не застывает в одной точке навсегда, так правильно, так и должно быть.
Слышишь голоса, следуешь по знакам, всё так же разрезаешь собой потоки тишины, как корабль разрезает волны, потом проходишь регистрацию, проходишь пограничный контроль, а на самой границе – когда угрюмый белокурый условно-Кай возвращает тебе паспорт, - на секунду ловишь его полный зеркальных осколков взгляд, и очень четко произносишь заклинание: «Счастливого Рождества». Тогда условно-Кай несколько раз растерянно моргает, и ты видишь, успеваешь ещё увидеть, как осколки проклятого зеркала искрами вытекают из уголков его светлых глаз, пока он удивленно улыбается тебе совсем как живой и произносит: «Спасибо»
Садишься в самолёт, как-то очень заметно преодолеваешь пространство света и тишины и приземляешься в городе-множества-имен - в Стамбуле, Истамбуле, Константинополе. Долго-долго идешь куда-то воздушному порут, по пути поражаешься тому, насколько город сумел расчистить его от мелких липучих бесов, которых буквально пару лет назад приходилось отлавливать голыми руками и давить, давить острым каблуком без стеснения и жалости. Потому что иначе нельзя. Но зато теперь здесь везде джинны, - вдруг понимаешь ты, - настоящие, живые джинны. Ого.
Джинны стамбульского воздушного порта очень похожи на людей, на совсем ещё весёлых и добродушных девчонок и мальчишек, готовых выполнить любые три желания, пока не оторвётся от земли твой самолёт. Загадывать всё-таки ничего не стоит - подарки всё равно останутся на этой земле, когда улетишь, - а вот попробовать их тягучй, вязкий рахат-лукум, разложенный по всему порту в глубоких медных тарелках, ничуть не возбраняется. Главное, не переборщить, остановиться вовремя, иначе захлебнешься, забудешься и навсегда останешься узником сладких пряных снов этого города, чтобы никогда, никогда больше сюда не проснуться.
А с другой стороны, ну какой это кошмар?
Баку, города огней, куда направляешься дальше, на самом деле не существует на свете. Баку – это миф, легенда, сказка, которую рассказывают друг другу ветра, живущие на западном побережье Каспийского моря, поэтому и сам город, если в него всё же попасть, живущие в нём люди проницательно называют «город ветров».
Чтобы по-настоящему попасть в Баку, надо очень хотеть выловить его из густой тьмы, окутавший весь мир за иллюминатором. Чтобы попасть в Баку, надо приложить на борьбу с тьму всю волю, всё воображение и ни в коем случае ничего не бояться. Быть твёрдым, не отрывать пристального взгляда от бездны, не отворачиваться и тогда, в какой-то момент, на черной нефтяной поверхности моря, над которым ты летишь, робко зажгутся первые дымчатые огоньки. Верить им не нужно – это опасный мираж водяной пустыни. Но ты всё равно близко, уже почти добился своего, не отступай.
Если не отвлекаться, не позволить себя запутать, то вскоре город, которого нет, сам появляется из тьмы, довольный твоим терпением и упорством. Баку – его нет, но тот, что есть очень, очень самолюбив.
Баку – это миллионы и миллионы крошечных угольков, тлеющих в камине под твоим голыми ступнями. Когда опускаешься в угольки, надо задержать дыхание, чтобы случайно не закричать от боли или не вдохнуть в себя слишком много тьмы и не стать её частью. Стать её частью очень легко, и если это случится, тебя самого тоже может не стать – это происходить очень быстро, даже не заметишь, как.
Но если сделаешь всё правильно и прорвешься через тьму нетронутым, ты почти неуязвим: ты в городе, которого нет, и теперь всё возможно. Спускаешься с трапа, выходишь на свободу, вдыхаешь запах костров и нефти, стоишь так какое-то время, осматриваешься по сторонам, понимаешь в очередной раз: да, всё получилось.
Всё снова получилось.
Снова здесь.