(no subject)

Друг пишет: переезд – это репетиция смерти, а я читаю и думаю: именно так.

Лететь через океан – как змеёй сбрасывать кожу, кошкой перепрыгивать из одной жизни в другую жизнь, даже зная, что это пока не навсегда. Хотя, конечно же, навсегда, потому что вернуться невозможно, вместо нас всегда незаметно возвращается кто-то другой, и это тоже меткая цитата, которую ты помнишь с тех самых пор, как прочла правильные строчки в правильной книжке целых четырнадцать лет назад.
Сбрасывать кожу удивительно страшно, даже если идти к этому очень давно. Ведь земля, к которой пришла, сразу берет в кольцо: ты действительно хочешь, ты действительно здесь? Славная, жесткая, безжалостная земля, не терпящая слабых, не терпящая страхов, требующая безоглядной, беспрекословной верности. Здесь должен был бы быть Север, думаешь ты, но в этой части мира севера нет, на самом деле нет, поэтому тут разом смешано сразу всё – север, юг, восток, запад, бездна и небо, - и всё это требует любви. «Отдай мне своё сердце», - твердо говорит город Нью-Йорк, когда ты шагаешь по нему дрожащими ногами.

И попробуй тогда не отдать.

Если никогда войдешь в море, думаешь ты, преодолевая ужас, который непонятно откуда взялся вообще. Если никогда не войдешь в море, с тобой ничего там не случится. Чужие цитаты — заклинания, которые помогают делать следующий шаг; слова, сказанные кем-то другим, внезапно служат якорем, за который можно удержаться, ухватиться и первое время не утонуть. 

Пока сама не превратишься к того, кто выбрал море и не стал пеной морской.
Совсем уже почти сейчас.

Недвижимость

Эренфельд – хипстерский район Кёльна, местный аналог нью-йоркского Ист Вилладжа. В подвале одного из баров проходит представление-ужастик, простите, - продаётся недвижимость. В самом баре всё как положено: тесно, красные стены, тусклые люстры, невротичная рыжая хозяйка на выходе: «Вы же к нам на осмотр? Какая радость а-хахаха-аха, вот ведь радость ха-ха».
Ха-ха, соглашаюсь я мысленно.
Значит, приходим группой незнакомых людей осматривать выставленную на продажу недвижимость, старый двухэтажный дом в центре Эренфельда. Всех секретов выдавать не буду, вдруг вы тоже заинтересуетесь, зато расскажу, как правильно встречать хтонический ужас.

Невротичная хозяйка, уже другая, отводит нас в сторону красной занавески и вводит в курс дела:
- Вам так повезло, так повезло, да-да!... Такой дом, низкая цена, целых 230 квадратных метров ха-хахаха! А на стульчик хотите сесть? Сядьте на стульчик, да-да... Удобно?! Ну вот, вот, вот ахахха..! А бар, вам нравится бар?!
Из-за красной занавески неожиданно появляется ещё одна девушка в брючном костюме, похожая на мертвеца (слои пудры, тёмная краска на  для эффекта впалых щек).
- А это ваш агент! С ней вы ещё познакомитесь! Ха-хахаха... Чего-то это она тут ходит... Коллега.. ты что-то заплутала...
- А мыться она пробовала? – вдруг с ехидной улыбкой выдает немка рядом со мной. – Разводы эти черные на лице. Грязь какая-то.
Хозяйка не смущается:
- Ахахаха, да-да-ада, мыться... Мытья полезно, да?! Полезно для кожи!
- Очень, - невозмутимо подтверждает немка. – Особенно для кожи лица. Вы ей скажите.
- Скажу- скажу ахаха!
Нас заводят в мрачную, красную-красную ванную комнату, заставляют осмотреть каждый уголок. Возвращаемся слегка подавленные.
- Да нет, хорошо, - говорит кто-то из группы. – Понравилось. Впятером туда поместились. Семейные поход к унитазу можно устраивать.

Уже после того, как нас рассказали про расчлененку и погоняли по дому с топорами, немытая агент по недвижимости заводит во внутренний дворик:
- Садитесь-садитесь.. Такой прекрасный дом, да?! Ещё и с историей! Ну а что немного мрачновато, так и ничего, правда, правда? И  вообще, если вы ищете дом, в котором до вас ещё никого не убили!... Ха-ха! Ну тогда вам нужно построить его самим!!
- Да как-то неохота, - признаётся парень из моей группы.
- Не очень как-то, мы лучше этот купим, выгодно, - соглашаемся мы.
Из двери соседнего дома появляется женщина в черном с черной розой и с темной вуалью на лице. Агент по недвижимости куда-то смывается. Женщина в черном продолжает приближаться .
- Вам босиком неудобно, наверное? – говорю я ей сочувственно. – Дождь прошел... Асфальт... Мокро... Вы без обуви...
- А у нас и тапочек нет запасных, - вздыхает кто-то из группы.
Женщина смотрит грозно и начинает рассказывать страшную историю о домашнем насилии и убийстве своего сына. Ходит из стороны в сторону. Скрывается обратно в доме.
- Нездоровая атмосфера, - подвожу я итог. – Попросим ещё разок скинуть цену.

Но в итоге совсем передумали. Во-первых, подвал там так себе и без услуг экзорциста не обойтись. Во-вторых, к клоунам я отношусь с подозрением, особенно к рыжим. В-третьих, коллекционер кукол совсем свихнулся и развёл везде хлам!

Мораль - будьте бдительны! Если ваш агент по недвижимости пренебрегает гигиеной, то и дом, который он продаёт, будет полной антисанитарией.

Янтарный город на севере

...где воздух пахнет корицей и тмином, и ещё чем-то странным, чего я никогда не могу разгадать (ревень, цидония? белый шоколад?). По улицам здесь бродят чайки, важные до ужаса, и ходят люди с прозрачными ресницами. Когда жители этого города ложатся спать, им снятся пенистые волны и сосны на песчаном берегу, поэтому глаза у них, когда проснутся, будут цвета холодного балтийского моря. Если бы Рига была человеком, она была бы рыжей, рыжей девочкой, страшно красивой и страшно недолюблённой; в её лоскутных карманах скрывались бы ножи и книжки, а в волосах горели желтые гирляндовые огоньки.

Когда духи места возращаются в Ригу, им порой приходится ходить человеческими путями. Это непросто даже для таких как мы, не то что для волшебных существ, не привыкших к невзгодам, поэтому духи иногда ошибаются, выдают себя случайными фразами, как та пожилая пара неделю назад в аэропорту.
«К чудесам я привыкла», - говорит своёму спутника женщина, когда автобус подъезжает к самолёту. – «К настоящим, обычным чудесам – привыкла, как и все мы. Но того, как эта груда металла летает... Этого я понять не могу».

В самом центре Старого Города старик играет на шарманке. Если подойти к нему, кинуть в шапку монетку и заглянуть в глаза, окажется, что он уже минуту как перестал играть и смотрит на тебя с диким удивлением: ты кто такая? ты меня заметила? Такого не может быть, меня никто не замечает - уже тысячи, тысячи лет.

Когда я в Риге, я замечаю всё: надпись на стене «будь добрее к людям», и страшную апокалиптичную тишину, и бумажные звезды, развешенные в узком каменном переулке. Говорят, первая любовь никогда не перестаёт – так и есть, не перестаёт, не заканчивается. Каждый раз, когда уезжаю, когда машина пересекает мост, я оборачиваюсь, смотрю и стараюсь сохранить в памяти тот свет.

Весь твой вечный янтарный свет.

на полях

Я не прервала практику ведения записей во время проживания футарка, но посты в этой связи появляются в основном в телеграм-канале. Пока - так.

(no subject)

По наводке vinah посмотрела это видео и теперь не могу работать, потому что зависла и пересматриваю. Вот это девчонки, слов нет.

On ”The Kalevala Day" Feb 28 2021 Värttinä release a new song ”Louhi” featuring Värttinä's founding-member Sari Kaasinen. Louhi is a mystical and powerful queen of the land known as Pohjola in Finnish and Karelian mythology. The song pays homage to all powerful women – the modern day ”Louhis” – around the world.

(no subject)

Между тем, почти настал Од Чершенбеси, он же Огненный Вторник - один из четырех веховых Вторников, которые отмечаются в преддверии праздника Новруз (21 марта). За месяц до самого Новруза мы, закавказские язычники, начинаем отмечать Вторники Стихий в следующем порядке: вода, огонь, воздух и, наконец, земля. Шутки шутками, но в регионе в эти дни обычно действительно идет дождь, или светит солнце, и бушует ветер, - в зависимости от соответствующей вторничной стихии. Впрочем, времена сейчас задорные, лихие, поэтому на Водный Вторник на прошлой неделе в Баку вместое обычного дождя начался снежный буран 😉 Ничего-ничего, всё в рамках нормы.
Ниже представлена моя любимейшая карикатура из сатирического журнала "Молла Насреддин", выходившего в Азербайджане в начале 20-го века (эта конкретная карикатура была опубликована 7 марта 1925 года).
"Ты говоришь, что принес людям религию, пророк", - молвит Заратустра. - "Но люди по-прежнему прыгают через костры, которые зажег для них я".

С праздником, ребята.

(no subject)

Но на самом деле страшная правда обо мне заключается в том, что я тупо люблю зиму.
Да, уже рассказывала.
Однако на этих выходных у нас настала самая настоящая весна, почти что лето: твёрдые плюс 17, море солнечного света и, как следствие, толпы счастливых людей на улицах. И красивых. Я давно не видела в Кёльне таких красивых людей: вот девушка лет семнадцати с бело-розовыми волосами, которая чем-то напоминает Харли Квин, вот совершенного богичного вида бородатые хипстеры, прячущие в бороде улыбку, вот толпа ярких, как летние звезды, подростков, сидящих на земле, прислонившись спиной к нагретой солнцем стене жилого здания, или, например, спускающихся к ближайшему рукаву Рейну, чтобы спокойно почитать там книгу на широких ступеньках лестницы, ведущей к самой воде. Куча людей с колясками, десятки бодрых пенсионеров 60+, решивших выйти на пробежку и всем показать. Маски у нас на свежем воздухе почти никто не носит, слава Одину, поэтому создаётся ощущение – ну, будто Всё Снова Хорошо.
Солнце так резко игралось на поверхности реки (россыпь бриллиантов, ой, нет, это же жидкая радуга), а в воздухе было разлито столько радости, что я сегодня вдруг окончательно поняла, почему люди так яростно ждут весну и так сильно ругают зиму. Потому что приход тепла – это торжество жизни, её триумф, очередное доказательство того, что смерти нет. Персефона выходит из Аида и возвращается к Деметре, которая, увидев дочь, перестаёт горевать. Когда вокруг тепло, люди становятся легкими, прозрачными и беспечными, и ничего не боятся. Ну, по крайней мере, делают шаг в этом направлении.
Со мной лично такого эффекта, честно говоря, не случается. Потому что зимой я чувствую себя такой же, как всегда, иногда даже счастливее: холод не отнимает у меня сил, даже прибавляет. Поэтому всякий раз, когда хор вокруг говорит «поскорее бы весна», я чувствую некоторую неловкость, будто я оказалась не включена в этот общий, понятный всем заговор, будто черное для меня – это белое, а теплое - мягкое: со стороны никому непонятно, а вот признаваться в этом как-то неловко. «Тычодурак?»
А Новруза я жду не из-за весны (хотя было бы логично). Новруза я жду, потому что это такой особенный день в году, когда всё становится возможно – вот лично для меня. Мой год всегда, сколько себя ни помню, начинался не в декабре на Йоль, и даже не в январе, а в марте-апреле. Всё самое важное, самое значимое, самое ключевое всегда случалось со мной примерно тогда. Внутри случалось или снаружи – неважно. Ещё непонятно, что важнее.

(no subject)

Какой хороший сериал Modern Love. Непонятно, как я его пропустила.
С другой стороны, отлично, что пропустила, потому что получила возможность посмотреть сейчас.
Каждый серия основана на реальной истории, которую кто-то из читателей однажды прислал в одноименную колонку The New York Times. Весь первый сезон – истории любви в Нью-Йорке, самой разной любви: романтической, дружеской, родительской, нежданной и невозможной, любви к городу, любви вопреки.
Я так скучаю по дому, что даже не знаю, что делать с этой тоской иногда.
Но мне нельзя чего-то хотеть слишком сильно, потому что тогда у меня всё почему-то трещит и ломается. Поэтому – ну, хорошо, что ещё не сняли второй сезон.

***
У нас наступила весна в конце ферваля. Скоро снова уйдет, но пока она здесь.
А я думаю о том, что со следующего вторника начинаются стихийные Вторники перед Новруз-байрамом, примерно как адвенты перед католическим Рождеством, только совсем другие, конечно, языческие. Грядущий вторник, например, Вторник Стихии Воды. Потом Воздух, Огонь и Земля. Ещё через неделю – сам праздник.

Я что-то никогда не ждала Новруза так, как сейчас.

Какой вы город

Они определяют себя по стране рождения, языку звучания, образу мышления, знаку зодиака, звезде заката над своей головой.
Мы определяем себя по их городам, потому что это самая точная, самая быстрая дорога обратно домой. По крайней мере, для нас.
Если вы – город Стамбул, вам не искать и не найти покоя. Вы звучите множеством голосов, отзываетесь множеством имен, вы никогда не молчите, не выносите одиночества. Одиночество, уединение, тишина – не Истанбул, не Стамбул, не Константинополь, а значит, и не вы. Здесь левый берег города читает правому стихи о любви, пока правый поёт ему песни голосом муэдзина - так говорят друг с другом две половинки вашего собственного сердца, пока вы молчите, мечтаете и куда-то летите; говорят нежно, протяжно, мучительно, но всегда, всегда, не умолкая.
Если вы – город Стамбул, вы знаете здесь каждую кошку, каждого пса. У псов в Стамбуле есть сердце, но нет имен, а вот имена местных котов и кошек вы знали ещё до того, как соткались из воздуха, вышли из воды, шагнули из пламени и оказались здесь, с нами. Вы носите на себе их имена, как ожерелье на шее, держите имена в руках, как янтарные четки, чтобы взять и перебрать пальцами, когда придёт, наконец, время замедляться: одно за другим, одно за другим.
Если вы – город Стамбул, вы видите джиннов везде, куда не повернётесь. Потому что они здесь и вправду - ну просто везде. Джинны ходят ногами среди людей, джинны возят на такси туристов, джинны жарят рыбу на берегу Босфора и предлагают случайным счастливчикам свой нежный, тягучий как мёд лукум. Иногда они принимают вас за одного из них и тогда с ними довольно легко подружиться, но порой вы замечаете, что джинны идут по шагам человека, чтобы отобрать у него лучшие годы жизни, или везут людей туда, куда людям попадать не велено, или тянут кого-то наивного вглубь гулкого, липкого кошмара, откуда пойти ещё выберись без нужной сноровки. Тогда вы выходите, – из тени или просто совсем ниоткуда, - тянете их за широкий рукав с шепотом мерхаба и смотрите своими чистыми глазами в их узкие рубиновые глаза.
Что вы видите там, в глазах ваших джиннов, я расскажу когда-нибудь потом.

Если вы – город Кёльн, то вам нет дела до духов юга (хотя их, скажем прямо, немало у вас живет). Вы слишком заняты тем, чтобы бежать наперегонки с поездами, шутить шутки с мостами и хранить в своём сердце, как мириады сокровищ, имена влюблённых, оставивших на мостах висячие замки. Ведь у вас огромное, мягкое, плюшевое сердце, способное вобрать в себя абсолютно всё: и солнце, и радость, и слякоть, и скуку, - и только грустить подолгу не способное, не помнящее зла.
Если вы – город Кёльн, всю жизнь вы чувствуете, как сквозь вас течет река. Широкая, мутная, быстрая, немолодая, она всегда где-то внутри, где-то рядом, готовая подолгу молчать, если вам нужно, или разлиться мягкими волнами, если вам нелегко. Залить тропинки вашего сердца, аллеи вашего сердца, бескрайние долины вашего сердца, - залечить его раны, как никто другой.
К слову, если вы – город Кёльн, вы просто обожаете притворяться кем-то другим. Карнавал, - звените вы колоколом с ноября по февраль, - карнавал! Его начало в одиннадцать часов одиннадцать минут, и пока люди облачаются в солдат и клоунов, эльфов и принцесс, вы пользуетесь шансом и облачаетесь в кого-то из них. В старого пекаря Южном Городе, у которого сегодня вообще-то выходной, в скрипача в Бельгийском Квартале, который вечером слег с температурой, в официанта в «плавучем» рыбном ресторане, где счастливая толпа горланит карнавальные песни, или, скажем, в самого толстого Короля Дураков, который осыпает толпу зевак конфетами из своей красной кареты.
Правда, вы очень любите смотреть на себя глазами одного из них.
Но если вы – город Кёльн, чаще всего вы смотрите на себя глазами своего Собора. Пока вы с Собором - одно, вы так же стары и сказочны, статны и звучны, и, главное, твёрдо убеждены в том, что пока вы есть, и город есть, и люди его, и реки. Вы - его король. Но порой вам просто жутко хочется с кем-то поболтать и тогда вы приводите своих друзей в его готические залы, трещите сорокой, тычете пальцами в сторону витрин: смотри, смотри, вот эти цветные стеклышки – всё человечество, а эти окна – весь христианский мир. Вернее, конечно, вообще весь мир. Без исключений.
Что будет, если витрины Собора однажды разлетятся в пыль, когда-нибудь нам расскажете вы.

Если вы – город Рига, вам выпал редчайший в колоде туз, даже по нашим меркам. К чему слушать лекции про чужие мосты, замки, храмы и реки – у вас всё это есть, плюс рыжие черепичные крыши и чайки над теми крышами. Вы один из тех баловней, кто точно знает, что на свете возможно абсолютно всё, даже то, что ещё ни кем не придумано, а значит, не существует ни в одном из миров. И верно: что может думать о мире тот, кто шагал в мороз по улицам Старого Года и воочию видел, что смерть можно подкупить плиткой белого Лаймовского шоколада?
(ну ладно – плиткой и ещё творожным сырком).
Если вы – город Рига, вам легко общаться с дождями, дружить художниками и колдунами: вы и сами знаете, что разницы особой нет. Приходя в кафе «Черная магия» поболтать с его прекрасной хозяйкой (осторожно принимайте её угощения), вы частенько спускаетесь в скрытый от чужих глаз подвал, подходите к мутному зеркалу, висящему на стене и долго вглядываетесь в его глубину; потом прижимаетесь носом к стеклу и шепчете ласково: свейки!
«Привет».
Если вы – город Рига, вашему свету никогда не гореть напрасно: этот город благодарен любому огню. Что, к слову, много лет назад понял живущий в Риге молодой человек, когда начал петь ей песни о четырех берегах, бумажных фонарях и путеводной звезде своего народа; да, он славно поёт о важном, этот чуднОй человек, всегда улыбается и никогда не стареет, просто потому что не знает как.
Что станет с ним, когда его время закончится, нам не нужно знать: это однажды решит он сам.

Если вы – город Баку, ваше место у моря, в пустыне и у костра. Вы стоите у Каспия, кладёте руку на сердце: вы помните каждого, кто в нём утонул. Лабиринты Черного Города вторят линиям вашей правой ладони, Ичери Шехер дышит в такт с сердцем в вашей груди: город, который внутри. Вы поете ему: на вершине высоких гор, лани замедляют бег, в сердце моём, кусты шипы прорезают.
Если вы – город Баку, ветры любят вас больше, чем любой человек. Они приходят к вам толпами, огромной шумной цветной гурьбой, наперегонки несутся по городу и кричат на все улицы: выходи играть к нам, выходи играть! Где бы вы ни были в тот момент, - на бульваре, в Молоканском Саду или здесь, с нами, – вы всегда зычно кричите в ответ: «Выхожу-да, да!»
Кто-то чуткий видит тогда, как уличный ветер загорается радугой, вспыхивает костром и с гулом рвётся в небо; видит и думает: ну померещилось. Или думает: ну вот, опять фейерверк.
Если вы – город Баку, вам тоже кое-что известно о джиннах. Вы и сам, в общем-то, один из них. Так получилось, просто не вышло иначе: кто-то предложил вам попробовать пахлавы весной в самой середине марта, и вот глаза ваши уже наполнились сладкой патокой, залились жидким изумрудным огнём (цвет Баку – зелёный). Теперь вы и сами знаете, вернее, видите своими глазами, что этого города, на самом деле, нет на свете: он выдуман, он – легенда.
Ничего не бойтесь и помните: так и должно было быть.

..что будет с теми, кто узнал здесь себя, я расскажу сейчас не отходя от места: вас ждёт отдельный обширный курс, специализация. Мы ничего не закончили, всё начали, только-только вошли во вкус. Вы все узнаете здесь себя, просто не все сегодня, не в этом моменте дня. Так пока понятно?

А теперь - вопросы.

(no subject)

Четвертая руна прошла под знаком бесконечного самокопания. Если свести к одному, то под знаком вопроса: не просрала ли ты, девочка, бессмысленно все последние восемь лет своей единственной и неповторимой жизни, и если нет, то почему нет? Аргументируй.
В аргументы вдаваться не буду, а вот про самокопание напишу.
Где-то примерно в ноябре мы сидели в итальянском ресторане в Сохо и речь зашла о том, что на самом деле я а) терпеть не могу инфантилизм, потому что именно инфантилизм мне постоянно транслировали как приемлимую для меня, как для женщины, стратегию поведения. Вернее, не приемлимую, нет, а самую что ни на есть подходящую и правильную стратегию выживания. Поэтому каждое право принимать собственные решения и жить оглядки на какого-нибудь мужчину, простите, авторитетное лицо, или там на собственный возраст в паспорте, мне пришлось вырывать клыками. В каком-то смысле я всё ещё его вырываю. И, как следствие, крайне ценю любую возможность – ну, быть взрослой, что ли. Нет ничего круче, чем быть взрослым человеком, особенно когда тебе такой опции изначально почти не предлагалось. Поэтому я терпеть не могу инфантилизм в любых его проявлениях, для меня это звучит и выглядит примерно так: тебе, сука, вот так без боя дали права самостоятельно распоряжаться своей жизнью, а ты сидишь и играешь в «хочу ли я, могу ли я, магнолия»? Нахуй. Уебать битой.
Понятное дело, что это какой-то немножко баг, выросший из специфического жизненного опыта, но что уж теперь. Мне хотя бы полностью ясно, откуда что берётся.
б) Несмотря на всё вышенаписанное, на самом деле я принцесса. Или принцесска. Вот из тех самых, что сразу лягут и почувствуют под собой горошину. Нет, ныть не будут, но почувствовать почувствуют. Есть люди, которые притворяются принцессами, хотя на самом деле они – суровый мужик, способный построить дом, посадить дерево, в случае необходимости быть сварщиком на литейном заводе, а вот я, так уж вышло, - принцесса, которая изо всех сил пытается притворяться суровым мужиком. Получается, с с одной стороны я тот дурак, который в свои почти тридцать до сих пор криво чистит картошку и не знает, с какого конца взяться за любую ручную фигню вроде «запаковать подарки», и тупо на бытовом уровне выжил в одиночку только потому в Германии довольно сложно не. С другой стороны, это немножко отражается на моих отношениях с миром, что, наверное, и неплохо. Держи меня, как что-то дорогое, в сердце своей ладони, любовь моя, держи меня, не отпускай никуда.
И ведь держит же.

...мучительные выходят и Турс, и Ансуз, очень неожиданно. И верно, нечего тут иметь какие-то ожидания, балда.